— Они… они вломились, — мой голос звучал хрипло, но чётко. Я указала на мужчину с пирсингом. — У него был мой нож. Он хотел меня… — Я сглотнула, не в силах договорить. — А второй выбил дверь в ванную. Мигель… он пришёл, когда я звонила. Он меня спас.
Последняя фраза вышла шёпотом. Признание, которое обожгло меня изнутри сильнее любой лжи. Мигель не дрогнул. Лишь тень чего-то — облегчения? удивления? — мелькнула в его глазах и тут же погасла, похороненная под слоем усталости.
Медики, появившиеся следом, увели меня в сторону. Их прикосновения были профессиональными, безличными. Они замеряли давление, говорили что-то о стрессе, предлагали успокоительное. Я отказывалась, кивала, сжимая в кармане крошащийся пластик своего телефона. Через плечо парамедика я видела, как Мигель давал показания. Коротко, сухо, без эмоций. Он говорил, что был «поблизости», услышал шум, решил проверить. Ни слова о нашем разговоре. Ни слова об университете. Он выстраивал стену. Стену из полуправды, за которую мы оба теперь могли спрятаться.
Когда грабителей увезли, а полицейские, забрав мой контактный телефон, пообещали держать в курсе, в квартире воцарилась гнетущая тишина. Разрушенная дверь зияла чёрным провалом в подъезд. Медики ушли. Остались только мы.
Он стоял у окна, спиной ко мне, глядя в ночь. Его плечи были напряжены, кулаки сжаты. Ссадины на костяшках выглядели ещё ярче при холодном свете уличного фонаря.
— Спасибо, — выдохнула я. Слова прозвучали чужими, заёмными.
— Не благодари. Я не для этого.
— Для чего тогда? — сорвалось у меня. Голос задрожал. — Чтобы снова быть героем? Чтобы я была тебе должна? Чтобы эта… эта петля на моей шее затянулась ещё туже?
— Чтобы ты была жива. Всё. Больше ничего не должно быть.
— Но так не бывает! — я сделала шаг к нему, и внезапная ярость, чистая и ослепляющая, залила меня с головой. — Ты врываешься, ломаешь, убиваешь… ты меняешь всё! И говоришь «всё»? Ты снова всё перевернул! Я звонила тебе! Я позвала тебя! Как я теперь смогу забыть это? Как я смогу тебя ненавидеть, когда ты… когда ты…
Слёзы, которых не было даже в ванной под ножом, хлынули потоком. Я задыхалась, трясясь от рыданий, от бессилия, от страшной, неоспоримой правды, вырвавшейся наружу.
Он не двинулся с места. Не попытался обнять, утешить. Он просто стоял, принимая мою ярость, как принимал удары, — молча, стоически.
— Ненавидь, — наконец произнёс он, и его голос был тихим и бесконечно далёким. — Это… это будет правильно. Ненавидь меня за всё. За тот день. За сегодня. За то, что дышу. Используй это. Это будет твоей защитой. Единственной, что у меня для тебя осталось.
Он повернулся и пошёл к выходу. К той самой двери, которую он выбил, спасая меня. Его шаги были такими же тяжёлыми и чёткими, как утром в университете.
— Мигель.
Он остановился, не оборачиваясь.
— Запрет в силе, — сказала я, вытирая лицо рукавом. Голос больше не дрожал. В нём была хрупкая, но стальная решимость. — Ты больше не подходишь ко мне. Не лезешь в мою жизнь. Никогда.
Он кивнул, один раз, коротко.
— Хорошо. Только я попрошу кое-что. Запомни мой номер, — сказал он просто. — Навсегда. Но набирать его будешь только тогда, когда не будет выбора. Когда мир снаружи окажется страшнее меня.
И он ушёл. Оставив меня одну среди обломков моей старой жизни, с новым, ледяным знанием в груди.
Я подошла к зияющему проёму двери и посмотрела в тёмный подъезд. Никого. Тишина. Я медленно задвинула проём тяжёлым книжным шкафом. Руки делали это автоматически. Потом вернулась в гостиную, села на пол рядом с Эйри, который наконец осмелел и вышел из-под дивана.
— Всё, — прошептала я ему, гладя тёплую спину. — Теперь всё по-другому.
Я достала телефон. Стёрла историю звонков. Но не его номер. Он остался. Единственным контактом без имени. Просто цифры. Тихое, уродливое, спасительное чудовище под кроватью моей новой реальности.
Я прижалась лбом к коленям. И впервые за долгое время не плакала. Я просто дышала. Готовясь к завтрашнему дню. К жизни в этой новой, страшной тишине, где самое громкое — это эхо его шагов в моей голове и беззвучный звон его номера в моём телефоне.
Глава 11.
Мигель Астон
Три месяца спустя.
Жизнь вошла в привычное русло. Дни сменяли друг друга с монотонной предсказуемостью: работа, дом, снова работа. Казалось бы, всё должно было радовать. В семье наступил долгожданный мир, я стал проводить больше времени с сёстрами, помогать маме с отцом. Но внутри, глубоко под коркой повседневности, саднило одно место, которое не заживало.