Но можно ли было его называть сталкером? Ведь этот ярлык так удобно было на него навесить, объясняя весь ужас ситуации. Однако он сам отстал от меня, сам, своими устами произнес фразу, что больше не появится. Если бы он желал мне зла или, страшно подумать, моей смерти, он бы не отступил так легко. Сталкеры не отступают. Они преследуют до конца.
–Я честно не знаю, Ри. Прости, но в этом конкретном случае я не сильна в поддержке и просто теряюсь, не зная, что говорить. – Пауза. –Когда твоё лечение закончится? Я безумно соскучилась по тебе! – быстро перевела тему Фиона, и я невольно улыбнулась, чувствуя, как тепло разливается в груди.
Я обожала её способность виртуозно переводить тему в самый критический момент, когда и я, и она интуитивно понимали, что не хотим о чём-то говорить дальше. Это был наш негласный кодекс.
–Осталась всего неделя – и я приеду, Фиона. Надеюсь, ты там не нашла себе новую, более адекватную подругу? – с наигранной, чуть капризной обидой спросила я, и Фиона разразилась звонким, заразительным смехом, который всегда действовал на меня лучше любого успокоительного.
Звонок с Фионой закончился привычно тёплым «обнимаю» и торжественным обещанием скоро увидеться, но мерзкое чувство тревоги, тяжелое и холодное, будто ледяной камень, проглоченный на ночь, так и осталось лежать на дне желудка, отдаваясь тошнотой. Я с трудом оторвала себя от дивана, заставила руки действовать, потянулась за книгой, пытаясь утопить навязчивые мысли в выдуманной вселенной, где у любой проблемы было четкое начало, логичное развитие и предсказуемый конец. Где автор расставлял всё по полочкам.
Но мой телефон лежал рядом, немой, безмолвный и при этом невыносимо тяжелый, как камень на шее утопленника. Он лежал на журнальном столике, и каждый раз, когда мой взгляд падал на него, я чувствовала укол совести. Я смотрела на потухший экран и не понимала, почему вообще ответила на тот звонок, почему совершила ту роковую ошибку. Я ведь поклялась себе вычеркнуть его из жизни, словно неудачную главу. Вымарать, забыть, стереть.
Утром назойливый будильник прозвенел словно не просто сигнал к пробуждению, а ехидное напоминание, зачем я вообще сюда приехала. Лечиться. И едва я успела разлепить веки, как следом за будильником поступил звонок. Я, закатив глаза к потолку, сонно ответила.
–Ты же помнишь, что сегодня у тебя массаж? – нарочито весело, словно ведущая утреннего шоу, воскликнула девушка, и я с трудом заставила себя принять вертикальное положение, спустив ноги с кровати.
–Помню, Доминика, железобетонно помню, – прохрипела я в ответ и, шаркая тапками, поплелась в ванную, надеясь, что вода смоет остатки сна и часть тревоги.
–Потом к тебе зайдет психолог, и уже после этого ты будешь полностью свободна, Триана. – протараторила она на одном дыхании. – Главное, не забудь выпить лекарства! – добавила она строгим тоном, на что я лишь неопределенно мыкнула в ответ, уже чистя зубы.
Да, сегодня всё решится. Сегодня должен приехать Мигель и расставить все точки над «i» так, как угодно ему и, самое главное, как нужно мне. И эта точка будет такой жирной, такой нестираемой, что, возможно, наши пути разойдутся навсегда. И мы никогда больше не увидим друг друга.
А возможно, наоборот, мы обретём что-то новое, то, чего у нас никогда не было... Эта мысль кололась острее, чем страх.
Массаж и сеанс с психологом прошли словно в густом, вязком тумане. Я механически, как заведенная кукла, отвечала на вопросы, рассеянно кивала, выполняла указания, но мой мозг, мои мысли, моё существо находилось совсем в другом месте – там, в предстоящем разговоре, который маячил на горизонте неотвратимой грозой. Слова психолога о «выстраивании личных границ» и «отделении здоровой эмпатии от патологического саморазрушения» звучали в моей голове до ужаса иронично. Словно кто-то заранее записал комментарий к хронике моей глупости, и теперь прокручивал его на фоне.
Я вернулась в свою временную, казенно-уютную квартирку при клинике, и меня накрыло нервное возбуждение. Я начала наводить порядок, который здесь и так был идеальным, стерильным, как в операционной. Переставляла подушки, протирала и без того чистую столешницу, заварила успокаивающий чай, но руки предательски дрожали, расплескивая воду. Я ненавидела эту противную, унизительную дрожь. Ненавидела ту незримую власть, которую он всё ещё имел надо мной, даже спустя долгие месяцы гробового молчания, даже после всех моих попыток стать сильнее.