В дверь постучали ровно в назначенное время. Минута в минуту. Слишком пунктуально. Он всегда был слишком пунктуальным. Эта черта раньше казалась мне признаком надежности, теперь же вызывала лишь холодок вдоль позвоночника. Я глубоко вздохнула, считая про себя до трех, и открыла дверь. Он стоял на пороге, и первое, что я остро почувствовала, – отнюдь не страх. Это было… разочарование. Он не выглядел чудовищем. Не выглядел опасным безумцем, сбежавшим из фильма ужасов. Он выглядел самым обычным человеком. Уставшим, осунувшимся, постаревшим. Его голос по телефону казался изменившимся до неузнаваемости, но лицо было тем же самым лицом, которое я так старалась забыть. Только в глазах, глубоко на дне зрачков, плавала какая-то тень, густая и мрачная, которой раньше не было. Словно он принес с собой частицу той самой тьмы.
–Триана, – произнёс он тихо, почти шепотом, словно боясь спугнуть дикое животное. – Спасибо… спасибо, что согласилась меня принять.
–Входи, – мой голос прозвучал холодно и ровно, как гладкий лед, покрывший осеннюю лужу. Ни единой эмоции. Я отошла в сторону, жестом приглашая его пройти, при этом тщательно соблюдая дистанцию, будто между нами была натянута невидимая колючая проволока.
Он сел на самый краешек стула в гостиной, даже не сняв куртки. Поза человека, готового в любой момент сорваться и бежать. Я осталась стоять, прислонившись плечом к дверному косяку, скрестив руки на груди. Моя броня. Мне жизненно необходима была эта броня, чтобы он не увидел, как на самом деле колотится мое сердце.
–Говори, Мигель. Только без предисловий. Зачем? Зачем ты снова появился в моей жизни? Ты же сам сказал тогда, что оставишь меня в покое. Твои слова имели хоть какой-то вес?
Он не поднимал глаз, смотрел на свои руки, нервно сцепленные в замок. Сухожилия на них напряглись до белизны, костяшки побелели.
–Я пытался. Клянусь тебе, я изо всех сил пытался. Но это… это совсем не про тебя, пойми. Это всё про меня, про мою больную голову.
Я фыркнула, и звук получился резким, полным ядовитого презрения, которое копилось месяцами.
–О, ну конечно, сейчас начнется классика жанра. «Это не ты, это я». Штамп на штампе. Я же тебе ясно сказала тогда: я ненавижу неопределенность больше всего на свете. Что тебе от меня нужно? Объясни человеческим языком. Зачем весь этот цирк?
–Послушай меня, пожалуйста! – он резко вскинул голову, и в его глазах на мгновение вспыхнула та самая, до боли знакомая одержимость, тот самый лихорадочный блеск, от которого у меня всегда сжималось горло и перехватывало дыхание. Но в этой вспышке присутствовала и совершенно новая нота – глухое, всепоглощающее отчаяние. –Я был неправ. Глобально неправ. Не в том, что любил тебя. Чувства не бывают неправильными. А в том, как я это проявлял. Это было… это было ужасно, это было похоже на тяжелую, запущенную болезнь. Я это осознал. Поздно, черт возьми, до обидного поздно, но осознал.
«Любил». Это слово, пущенное в воздух, ударило меня наотмашь. Мои глаза, должно быть, округлились от неожиданности. Я не выдержала его взгляда, оттолкнулась плечом от косяка и прошла внутрь комнаты, чтобы сесть напротив него, сократив расстояние, но сохранив визуальный контакт. Мне нужно было видеть его глаза.
–Тогда я действительно любил тебя, Триана… – он говорил с трудом, подбирая слова. –Но проявлял это чудовищно, извращенно. Я хочу всё исправить. Я хочу, чтобы ты начала мне доверять, хотя бы чуть-чуть. Я люблю тебя, Триана. – признался Мигель, и эти три слова обрушились на меня, словно удар тупым предметом по голове.
Всё, что он натворил, все его поступки, вся та боль, что он мне причинил, яркими, кровавыми кадрами всплыло перед моим внутренним взором. Я пыталась смотреть на лицо Мигеля, искала в нем правду, но перед глазами стояли только его поступки.
–Ты следил за мной, Мигель. Ты преследовал меня. Объясни мне, зачем ты это делал? Почему не мог подойти как нормальный человек и признаться в своих чувствах прямо, глядя в глаза? Зачем нужно было столько раз пугать меня до полусмерти, выбивать почву из-под ног? – слова посыпались из меня градом, я говорила быстро, эмоционально, и села напротив него, впиваясь взглядом в его лицо.
Он не ответил сразу. Молчание затягивалось, становясь невыносимым. Он просто смотрел на меня, и в его взгляде читалась невыносимая смесь – запредельная вина, теплящаяся надежда и та самая, до боли родная и пугающая, фиксация на моей персоне. Наконец он судорожно вздохнул, и этот звук был похож на сдавленный стон раненого зверя.