–Потому что я боялся. Мной управлял дикий, животный страх. Я боялся, что если подойду к тебе на улице и скажу всё как есть, открыто и честно, ты посмотришь на меня вот так же, как сейчас – с ледяным холодом и едва скрываемым отвращением – и просто молча развернешься и уйдешь. Навсегда. А слежка… – он горько усмехнулся. –Слежка давала мне иллюзию контроля над собственной жизнью. Я знал, где ты находишься, с кем общаешься, что делаешь. В моем искаженном, больном мире это значило, что ты всё еще являешься частью моей жизни. Даже если ты об этом не подозреваешь. Даже если презираешь меня каждой клеточкой.
Его откровения повисли в воздухе тяжелыми, липкими и одновременно отталкивающими клочьями паутины. В них чувствовалась жуткая, почти патологическая искренность.
–И это ты называешь оправданием? – мой голос предательски дрогнул, но я сделала усилие и взяла себя в руки. –Ты превратил мою жизнь в бесконечный кошмар, лишил сна и покоя из-за своей жалкой «иллюзии контроля»? Из-за собственного трусливого страха быть отвергнутым? Ты хоть на минуту задумывался, что постоянное, липкое ощущение, будто за тобой кто-то следит, за тобой дышат в спину – это в тысячу раз страшнее, чем честный, пусть и болезненный, отказ?
–Это не оправдание, Триана, прошу, пойми, это всего лишь объяснение. Я не хочу снова пугать тебя, клянусь, но и потерять тебя насовсем не могу, потому что ты единственный человек в мире, с которым я вообще способен говорить настолько откровенно, сдирая с себя кожу. Я не прошу тебя полюбить меня сию же минуту, и я прекрасно понимаю, что, возможно, этого не случится никогда, даже спустя годы. Я просто хочу дать нам шанс. Просто попробовать, – выдохнул Мигель, и я шумно выдохнула следом, чувствуя, как воздух выходит из легких со свистом.
Наверное, это первый в моей жизни разговор, который загнал меня в полный тупик.
Он не требовал любви. Он просил попробовать. Словно речь шла о дегустации нового, экзотического блюда в ресторане или о записи на непривычный вид спорта, а не о нашем израненном, токсичном танце на осколках, который уже едва не оставил на моей душе неизгладимые шрамы.
Я молчала так долго, что тишина в этой маленькой, казенной комнате стала почти осязаемой, густой и плотной, как смола. За тонким стеклом окна беззаботно пропела какая-то птица, и этот обыденный, светлый звук настолько не вязался с апокалиптической, надрывной серьезностью нашего разговора, что меня едва не прорвало на истерический смех. Или на горькие слезы.
–«Попробовать», – наконец выговорила я, смакуя это слово, растягивая его на губах. Оно казалось абсолютно безвкусным, пустым, как бумага на языке. –Попробовать что именно, Мигель? Начать всё с абсолютно чистого листа, будто мы только что встретились в парке? Стереть ластиком всё то дерьмо, что между нами было? Ты серьезно думаешь, что у меня в сумочке лежит такой ластик для памяти?
Он поморщился так, будто я залепила ему пощечину. Будто каждое мое слово причиняло ему реальную физическую боль.
–Нет. Конечно, не стереть. Разве можно стереть прошлое? Но, быть может… быть может, поверх старого, грязного текста можно написать что-то новое, если очень постараться. Если дать нам время. Если… если я сумею доказать тебе. День за днем. Шаг за шагом.
–Чем именно ты собираешься мне это доказывать? – мой голос невольно сорвался на полтона выше, в нем зазвенели истеричные нотки. Я резко встала с дивана, мне нужно было двигаться, ходить, жестикулировать, куда-то выплеснуть эту адскую энергию, что клокотала внутри, разъедая стенки желудка, как кислота. –Цветами, которые будут напоминать мне о похоронах? Дурацкими эсэмэсками с «добрым утром» и «спокойной ночи»? Ты хоть понимаешь, что для меня теперь любой твой шаг, даже самый невинный и романтичный, будет выглядеть как просчитанный манёвр, как часть хитрой схемы по возвращению контроля? Ты собственноручно, своими руками убил в этой почве всякое доверие. Выжег его каленым железом. Оно больше не прорастет, Мигель. Оно сожжено дотла, и пепел развеян.
Я видела, как мои слова вонзаются в него, как острые ножи, как бьют его наотмашь. Часть меня – та самая, слабая и жалкая, патологически жалостливая – сжималась в тугой комок при виде его страданий. Но другая, более сильная и твёрдая, выстраданная потом и кровью за долгие месяцы терапии, стояла насмерть. Границы, Триана. Жестко выстрой свои личные границы.
– Я знаю, – прошептал он еле слышно. И, к моему крайнему изумлению, не стал спорить, не стал переубеждать меня, не стал давить. Он просто принял удар. Проглотил его. – Я всё это прекрасно знаю. И я не жду, что ты поверишь моим словам. Грош цена этим словам. Я прошу лишь об одном: дай мне право на шанс. Только на шанс. Не на твои ответные чувства, нет. На возможность личным примером, своими поступками показать тебе, что я могу быть другим человеком. Что я стал другим.