– Почему? – вопрос вырвался сам собой, из самой глубины души. – Почему именно я? Ответь мне честно. Почему не пойти и не найти себе нормальную девушку, без этой грязной истории? Которую ты не успел запугать до полусмерти? Почему ты так отчаянно цепляешься именно за меня?
Он медленно поднял на меня глаза, и в них вдруг стало пусто. Не опасно-пусто, как тогда, во времена слежки, а как-то по-другому. Словно из него внезапно вынули внутренний стержень, и он обмяк.
– Потому что, когда я честно пытался представить это – другую девушку, другую улыбку, адресованную мне, другой смех, другой запах волос – перед моим мысленным взором вставала не она, пустая и безликая. Вставало другое: острое чувство, что я трусливо сбегаю. Сбегаю от последствий собственных поступков. От того огромного зла, что причинил тебе. Сбегаю от тебя самой. И это казалось… еще большей подлостью, чем всё, что я сделал раньше. Я обязан пройти этот путь очищения именно с тобой. Даже если этот путь закончится для меня ничем. Даже если ты в конце концов укажешь мне на дверь и скажешь «уходи» – это будет по-настоящему честно. А начать с чистого листа с кем-то другим… это будет сплошная ложь. И перед той девушкой, и перед самим собой.
Я медленно подошла к окну, отвернулась от него, уперлась лбом в прохладное стекло. Смотрела на ухоженные, аккуратные дорожки клиники, на таких же, как я, пациентов, которые неспешно прогуливались по парку, пытаясь заново собрать осколки своего душевного здоровья. Я была одной из них. А он? Кто он теперь? Он был моей личной, застарелой болезнью, которая имела наглость постучаться в двери санатория, где я проходила реабилитацию.
– Мне нужны правила, – сказала я, обращаясь не к нему, а к своему бледному, призрачному отражению в стекле. – Не твое расплывчатое «давай попробуем». Не туманное «посмотрим, что будет». Правила. Железобетонные, нерушимые. И если ты нарушишь хоть одно – всего лишь одно единственное – всё закончится раз и навсегда. И ты исчезнешь из моей жизни не звонком, не жалким сообщением. Ты просто испаришься, а при первом же намеке на твое присутствие рядом я обращусь в полицию. Ты меня понял?
В сердце предательски кольнуло от собственной жестокости, от моей каменной твердости, но я знала точно: если не включить эту внутреннюю стерву, меня попросту сломают. Сотрут в порошок. За моей спиной послышался резкий, судорожный вдох. Потом тихий, но удивительно четкий ответ:
– Понял. Я слушаю. Говори.
Я резко обернулась. Теперь я смотрела на него не как на призрак из кошмарного прошлого, а как на провинившегося подсудимого, которому зачитывают условия капитуляции.
– Первое: никаких необъявленных визитов ко мне. Заруби это на носу. Никогда. Ни сюда, ни в мою квартиру, ни на работу. Всё только по предварительной договоренности, и я всегда, слышишь, всегда оставляю за собой право отказать тебе в последний момент без объяснения причин.
– Согласен, – кивнул он, не раздумывая ни секунды.
Я кивнула в ответ, изо всех сил стараясь сохранять ледяное, олимпийское спокойствие. Голос ни в коем случае не должен был дрогнуть.
– Второе: никаких сюрпризов. Никаких подарков, цветов, записок, мягких игрушек и прочей ерунды «просто потому что». Запомни: для меня это не милый жест. Для меня это – вторжение в личное пространство. Всё наше общение – только слова. Обычные человеческие слова. По телефону или в сообщениях, и только тогда, когда я буду готова это допустить.
Он молчал, не отрывая от меня взгляда, и я физически ощущала, как напрягаются его скулы, как ходит желваками. Он переваривал услышанное. Принимал удар.
– Третье, – мой голос стал еще жестче, стальные нотки зазвенели в нем отчетливее, – и это, пожалуй, самое важное условие. Никаких расспросов о моей жизни. Где я была, что делала, с кем встречалась. Если я посчитаю нужным – я расскажу тебе сама. Если я не хочу говорить на эту тему – это не твое собачье дело. Твоя слежка закончилась. Навсегда. Ты стираешь из своей головы, как с жесткого диска, всю информацию, которую накопил за то проклятое время. Ты не «знаешь», что я люблю капучино по вторникам. Ты не «помнишь», в каком книжном я покупаю романы. Для тебя не существует никакой информации обо мне. Ты начинаешь с чистого листа, но лист этот – абсолютно пустой. Мы договорились?
Он на секунду прикрыл веки, словно я ударила его наотмашь. Казалось, мои слова причиняют ему невыносимую боль. Но он снова кивнул.