– Договорились. Пустой лист.
– Хорошо, – я медленно, с облегчением выдохнула. Воздух в комнате будто стал чуть менее разреженным. – Тогда я тебя спрашиваю: с чего мы начнем, Мигель? С чего стартует это твое громкое «доказательство»? Потому что лично я сейчас не вижу никакой отправной точки. Ты стоишь здесь. Я стою здесь. Между нами зияет глубочайшая пропасть. И строить мост через нее я не собираюсь. Это ты должен… должен спуститься на дно этой пропасти, перебраться через острые камни и выбраться на другой берег. В одиночку. А я просто понаблюдаю со стороны, придешь ли ты вообще. И в каком состоянии.
Он медленно, словно нехотя, поднялся со стула. Не сделал ни шага в мою сторону – нет, он прекрасно запомнил первое правило о недопустимости вторжения. Просто встал, как солдат перед командиром, молча выслушавший приказ.
– Я начну с того, что просто уйду, – произнес он на удивление тихо и спокойно. – Потому что первое твое правило – никаких необъявленных визитов. А этот визит… он был последним необъявленным в моей жизни. Сейчас я развернусь и выйду за эту дверь. И я не вернусь, Триана, никогда не вернусь без спроса, пока ты сама меня не позовешь. Если, конечно, позовешь.
Он медленно, словно в замедленной съемке, повернулся к выходу. Его движения были тяжелыми, уставшими, словно он нес на плечах непомерный груз. Рука легла на холодную дверную ручку.
– Мигель, – неожиданно даже для самой себя позвала я. Он замер, как вкопанный, так и не обернувшись. – Объясни мне только одну вещь. Голос. В тот вечер, когда ты позвонил. Он звучал… по-другому. Совсем иначе. Почему?
Он замер на мгновение, его спина напряглась. Тишина длилась вечность.
– Потому что я наконец-то понял одну простую истину, – тихо, почти беззвучно ответил он. – Нельзя делать больно тем, кого любишь. Нельзя. Это единственное, что я усвоил за всё это время.
И он ушел, тихо прикрыв за собой дверь.
А я осталась стоять посреди комнаты, оглушенная тишиной. Тишина давила на уши, а в голове, как заезженная пластинка, снова и снова проносилась его последняя фраза, въедаясь в сознание: «Потому что нельзя делать больно тем, кого любишь». Можно ли было ему верить? Я не знала. Но почему-то в груди перестало так сильно колоть.
Тишина давила, а в голове проносится его фраза "Потому что нельзя делать больно тем, кого любишь."
Глава 13.
Мигель Астон
Иногда лучшее решение – молчать, а иногда – говорить. У каждого варианта были свои последствия, и сейчас любой из них был для меня риском. Молчать – отступиться. Говорить – сделать ещё хуже и ошибиться. Триана выставила условия, в которых я должен был оставаться незаметной тенью.
Я сделал несколько шагов по пустынному коридору, упёрся лбом в прохладную стену и замер, пытаясь перевести дух. В груди бушевал ураган из стыда, облегчения и дикой, животной надежды, которая рвалась наружу криком. Я сжал её в кулак, загнал обратно, за зубы.
Она говорила со мной.
Не кричала, не убегала. Смотрела. Слушала. А потом вынесла приговор с ледяной, безупречной чёткостью. Каждое её «правило» становилось гвоздём в крышку моего старого «я». Того, что считал одержимость любовью, а контроль – близостью.
«Пустой лист».
От этих слов сжалось всё внутри. Она была права. Абсолютно, устрашающе права. Все мои «знания» о ней – марки в коллекции маньяка, трофеи, добытые вслепую. Она требовала не просто забыть. Она требовала невозможного – стереть основу, на которой всё держалось. На которой я держался все эти месяцы.
Я оттолкнулся от стены и побрёл к выходу, ничего не видя вокруг. Перед глазами стояло её лицо. Не то, испуганное, из прошлого. А сегодняшнее: собранное, очерченное, красивое в своей неприступности. В её глазах не было страха. Была оценка. И усталость. Бесконечная усталость от всего этого, от меня.
И этот вопрос в спину... про голос.
«Потому что нельзя делать больно тем, кого любишь».
Чёрт. Прозвучало как дешёвая строчка из песни. Но это была единственная правда, до которой я смог докопаться за месяцы добровольного заточения, попыток «исправиться». Я ломал себя, как сухую ветку, пытаясь найти тот изгиб, где исчезнет эта жажда знать, видеть, поглощать. Где наконец пойму разницу между желанием быть с ней и желанием быть ею, раствориться в её жизни без остатка.
Я вышел на улицу. Слепящее после полумрака коридора солнце заставило зажмуриться. Воздух пах травой и больничной чистотой. Здесь всё было таким... здоровым. А я принёс сюда свой больной, гнилой комок истории.
Она дала шанс. Не на любовь. На искупление. На возможность однажды, в далёком будущем, стоять перед ней не как преступник, отбывающий срок, а просто как человек. Почти равный.