–Где ты был? – спрашивает он, а я оглядываю маму, что заснула на плече у Верджины.
–В Барселоне. Как Джианна? Кто это сделал? – спросил я, и отец издал смешок.
Он поворачивается, глядя на маму, а потом резко оборачивается, бросая какую-то бумажку.
–Это я хочу спросить, блядь, кто это сделал. – цедит он, а я разворачиваю клочок бумаги.
«Дальше Верджина, потом твой отец, потом мама и самое важное... Триана. Отдай долги, пока не лишился всего, что тебе по-настоящему дорого».
Долги. Этот кто-то связан с моими клубами, значит, это легко узнать. Ведь я никогда, практически никогда не влезал в долги в своём бизнесе.
Бумага хрустнула в моей руке. Холодный, расчётливый гнев, знакомый и почти забытый за месяцы самоанализа, начал подниматься из глубины, вытесняя панику и стыд. Он был другим – не безумным и всепоглощающим, как с Трианой, а острым, как лезвие, и холодным, как мраморная плита.
«Отдай долги».
–Это не мои долги, – тихо, но чётко сказал я, глядя отцу в глаза. В его взгляде читалось то же понимание. Это была атака. Не на Джианну лично. На семью. На меня. Кто-то решил, что я стал уязвим. Что моё «исправление» в Барселоне сделало меня мягким.
–Врачи говорят, она выживет, – голос Верджины, моей младшей сестры, прозвучал хрипло от усталости и выкуренных сигарет. –Но она долго будет восстанавливаться. Она не видела лица. Только... голос. Мужской. Спокойный. Сказал: «Передай братцу».
Каждое слово било в одну точку. Это было послание. Вызванное мной. Мои «долги» – не деньги. Это была плата за моё бегство. За то, что я выпал из системы. И теперь система напоминала о себе самым жестоким образом.
–Клуб «Элизиум», – сказал отец, не отрывая взгляда от окна, за которым копошился ночной город. –Ты передал управление Лукасу. Он твой друг. Но друзья, – он повернулся, и его лицо стало каменной маской, – имеют обыкновение становиться врагами, когда чувствуют слабину. Или когда им кто-то сулит больше.
Лукас. Деловой партнёр. Человек, которому я доверил клуб, уезжая «лечиться». У которого были свои амбиции и свои связи. И свои долги, которые он, видимо, решил переписать на моё имя.
Пустой лист Трианы был разорван. На нём кровью сестры был выведен новый, чудовищный текст. И правила игры изменились. Там, в Барселоне, я должен был учиться не контролировать. Здесь, сейчас, от меня требовался тотальный, безжалостный контроль. Чтобы найти того, кто это сделал. Чтобы защитить мать, Верджину. Чтобы... обезопасить Триану.
Её имя в списке. Самое важное. У них была информация. Они знали о ней.
В груди что-то оборвалось. Моё больное, искажённое внимание, которое преследовало её, могло теперь навести на неё настоящую, физическую опасность. Ирония была горькой, как полынь.
Я достал телефон. Никаких новых сообщений. Моё сухое «Джианну ранили, я уезжаю» повисло в пустоте. И это было к лучшему. Любой мой контакт теперь – это маяк, указывающий на неё.
–Что будешь делать? – спросил отец. В его голосе не было совета. Был только вопрос. Испытание.
Старый Мигель, тот, что создавал архивы и строил башни из чужих жизней, уже начал шевелиться в глубине. Он знал, как действовать. Найти Лукаса. Задать вопросы. Не словами. Выяснить, кому он должен. Взять под контроль. Устранить угрозу. Методами этого мира, которые я так отчаянно пытался забыть.
Но был и другой отзвук. Голос, прозвучавший в тишине барселонского коридора: «Потому что нельзя делать больно тем, кого любишь».
Я посмотрел на спящую мать, на осунувшееся лицо Верджины, на каменную спину отца. На дверь реанимации, за которой боролась Джианна.
Любовь здесь измерялась не знанием, а действием. Не поглощением, а защитой. Даже если для защиты приходилось становиться тем, кого ты боишься в себе больше всего.
–Я разберусь, – сказал я, и мой голос прозвучал непривычно твёрдо в собственных ушах. – Но по-своему. Мне нужна полная информация по Лукасу за последние полгода. Все его контакты, сделки, долги. И охрана для мамы, Верджины. Круглосуточно.
Отец медленно кивнул. В его взгляде мелькнуло что-то, отдалённо напоминающее одобрение. Или, может быть, просто признание неизбежности.
–А «самое важное»? – тихо спросила Верджина, посмотрев на бумажку в моей руке.
Я скомкал записку и зажал в кулаке, пока костяшки не побелели.
–Этим займусь лично. Они совершили ошибку. –Я встретился взглядом с сестрой. – Они связали её с этим миром. Теперь она под моей защитой. Но они её не увидят. Никогда.
Я вышел в пустой, ярко освещённый больничный коридор. Он был другим – не таким, как тот, тихий, в Барселоне. Здесь пахло антисептиком и страхом. Я достал телефон с последним, неотправленным сообщением Триане.