Вот он, прогресс, доктор. Я не шпионил за её посадкой. Не подкупил стюардессу, чтобы та докладывала о каждом её движении. Я просто обеспечил периметр и отпустил. Как отпускают редкую пугливую птицу, излечившуюся от ранения, назад в лес. Но разве лесничий, наблюдающий в бинокль с вышки, перестаёт быть наблюдателем? Он лишь меняет дистанцию. И цель. Он хочет убедиться, что с ней всё в порядке. Что его труд не пропал даром. Что она выживет. И в этом желании — всё та же проклятая извращённая собственность.
Телефон на столе светился тихим синим светом. Ещё одно сообщение от Ранеля. Не фото, не отчёт. Короткий текст: «Рейс El Prat 341 взлетел. Всё спокойно».
«Всё спокойно». Я почти рассмеялся. Горьким беззвучным смехом, который остался комом в горле. Всё спокойно. Потому что я приказал сделать всё спокойно. Потому что я выжег угрозу калёным железом долгов и изгнания. Потому что я — Мигель Астон — всё ещё могу наводить порядок в своём маленьком искажённом мире. Но спокойствие это было мёртвым. Как спокойствие мавзолея.
Дверь в кабинет открылась без стука. Вошёл отец. Он не смотрел на меня, прошёл к боковой стойке, налил себе виски. Тяжёлый хрусталь бокала звенел в тишине.
— Лукас уехал, — констатировал он, глядя на темнеющую жидкость. — Ты оставил ему зубы и целые кости. Сентиментальность?
— Эффективность, — ответил я, и голос прозвучал ровно, без той металлической ноты, что была с Ранелем. — Кости срастаются. Унижение — нет. Он больше не появится.
Отец медленно кивнул, сделал глоток. Его взгляд скользнул по мне, оценивающий, холодный.
— А девчонка? — спросил он, и в его тоне не было ни капли интереса к ней как к личности. Только к её значению как переменной в уравнении.
— Улетела, — коротко сказал я. — Инцидент исчерпан.
— Хм, — он поставил бокал. Звук был подобен удару печати. — «Инцидент». Интересное слово. Оно подразумевает случайность. Случайность — это слабость, Мигель. В нашем мире слабость — это щель в броне. В неё бьют.
Я ничего не ответил. Просто смотрел на него, на этого человека, чьи черты я носил на своём лице, чьи принципы, как ржавые гвозди, торчали из фундамента моей жизни. Он был прав. И он был неправ до самого основания. Щель в броне была не в ней. Она была во мне. В этом разрыве между «пытался» и «был». В этом минном поле, где я теперь жил.
Отец ждал ответа. Он всегда ждал — нет, требовал — подтверждения. Кивка. Слова. Молчаливого согласия, что его закон крови — единственно возможный. Я раньше всегда его давал. Сейчас же в моей глотке застрял ком пепла.
— Броня, — сказал я, медленно поднимая глаза на него, — тоже может стать гробом. Если срастается с кожей.
Он замер на мгновение, бокал на полпути ко рту. Его взгляд, всегда расчётливый, как прицел, стал чуть острее. Не удивлённым — заинтригованным. Как учёный, заметивший мутацию у подопытного.
— Поэтично, — произнёс он, и в этом слове прозвучала лёгкая смертельная насмешка. — Поэзия — роскошь для тех, кто уверен в своей силе. Или последнее прибежище слабых. Кто ты сейчас, сын?
Этот вопрос висел в воздухе между нами, густой, как сигарный дым. Он не спрашивал о Лукасе, о деньгах, о власти. Он спрашивал о сердцевине. О том, что я сам не мог определить.
— Я здесь, — ответил я уклончиво. — За этим столом. Улаживаю последствия.
— Последствия твоего «инцидента», — он снова употребил это слово, теперь уже откровенно издеваясь. — Ты убрал симптомы. Но болезнь осталась. Она сидит напротив меня. И играет в гуманизм с выжженными бумажками.
Он заметил. Конечно, заметил. Лёгкий запах гари, тёмное пятнышко пепла на полу у моего кресла. Для него мир был текстом, который нужно уметь читать между строк. Пепел — это признание. Признание — это слабость.
— Болезнь была в том, что информацию упустили, — возразил я, переходя на его язык, язык фактов и угроз. — Я её ликвидировал. У источника.
— Лукас был мокрым местом, — отмахнулся отец. — Я говорю об источнике в тебе. Эта… Триана. Она не актив, не угроза, не союзник. Она — дыра в твоей логике. А дыры имеют свойство расширяться. В них проваливаются империи.
Он допил виски, поставил бокал с тихим, но властным стуком.
— Ты выстроил периметр. Хорошо. Но периметр охраняет то, что внутри. Значит, ты её всё ещё держишь внутри. Здесь. — Он не постучал по своему виску. Он просто посмотрел на мой лоб ледяным проникающим взглядом.
Он повернулся, чтобы уйти. Его визит длился ровно столько, сколько требовалось, чтобы вбить клин в новую трещину во мне и провернуть его.
— Что ты предлагаешь? — спросил я его спину. Голос, чёрт возьми, не дрогнул. Но вопрос был поражением. Признанием, что его диагноз точен.