Пустой лист всё так же был иллюзией. Но я больше не был человеком, который мог позволить себе верить в иллюзии. Я стал самим полем. И первая мина, которую мне предстояло обезвредить, была моё собственное, опалённое пламенем, сердце.
Глава 16.
Триана Мартинес
Самолётный гул превратился в ровное, гипнотизирующее жужжание — белый шум, за которым удобно прятаться от собственных мыслей. Он проникал в салон сквозь толстые стены лайнера, смешиваясь с приглушёнными голосами пассажиров и редким звоном посуды на кухне. Я смотрела в иллюминатор на бескрайнее одеяло из облаков, подёрнутое снизу апельсиновым светом заката, и пыталась убедить себя, что лечу домой.
Дом. Это слово звучало как эхо из чужой жизни, как название забытой песни, которую уже не вспомнить до конца. Оно означало лекции в старых аудиториях, конспекты, исписанные мелким почерком, знакомый запах старой бумаги в библиотеке, чашку слишком крепкого чая в моих руках. Оно означало порядок. Предсказуемость. Но за этими образами не было места для того кошмара, в который превратилась моя реальность. Оно не означало ночных звонков с молчанием в трубку, не означало осколков экрана на полу и дрожащих пальцев, которые не могли их собрать, порезавшись в кровь. Оно не означало этого странного, незримого щита, сомкнувшегося вокруг меня в последние недели в клинике — щита из усиленной охраны, новых камер, следящих за каждым моим шагом, и почтительного, но отстранённого внимания персонала.
«Прогресс, — сказала мне в день выписки доктор Вега, поправляя очки и глядя на меня поверх медицинской карты. — Вы многого достигли. Вы готовы».
Я кивала, механически упаковывая вещи в больничную сумку, и ловила себя на мысли, что её слова словно натыкаются на невидимую стену где-то в моём сознании, отскакивают от неё и падают в пустоту. Готова к чему? К тому, чтобы снова стать мишенью для чужого безумия? К тому, чтобы слышать в каждом случайном звонке дыхание из прошлого? К тому, чтобы жить с этим вечным холодком у основания черепа? Я достигла лишь одного: умения носить свой страх аккуратнее, не расплёскивая его на окружающих. Как дорогой, но неудобный парфюм, от которого нельзя избавиться, сколько ни мой руки.
Самолёт слегка качнуло в турбулентности, и я инстинктивно вцепилась в подлокотники, костяшки пальцев побелели от напряжения. Рядом мирно спал пожилой мужчина, его голова мерно покачивалась в такт движению лайнера. Никто не смотрел на меня. Никто не звонил. Всё было спокойно.
«Всё спокойно». Именно эта фраза, произнесённая про себя, вызвала тот самый, давно знакомый холодок у основания черепа. Спокойствие стало для меня подозрительным. Оно чувствовалось как затишье перед бурей, как та секундная тишина, когда ветер перестаёт дуть перед самым сильным ударом стихии. Или как тишина в клетке, когда надзиратель ненадолго отворачивается, и ты знаешь, что это ненадолго.
Но почему тогда, когда стюардесса вежливо спросила, не нужен ли мне плед, мой взгляд автоматически выискивал в её бейдже что-то подозрительное, какое-то несоответствие? Почему я считала про себя, сколько времени она стоит рядом, и анализировала, не слишком ли пристально она смотрит на меня? Почему я всё ещё проверяла людей вокруг на предмет той же холодной, расчётливой эффективности, что исходила от него и его людей в те дни, когда всё рухнуло?
Я достала из кармана куртки новый телефон. Простой, без излишеств, купленный за наличные в маленьком магазинчике у клиники. В нём не было истории, только несколько контактов, которые я вбила дрожащими пальцами. Он лежал в моей ладони невесомым, почти нереальным — пластиковая пластина, стоившая мне столько нервов. Осколки старого — где-то в испанской земле. Как и часть меня, та наивная девчонка, которая не боялась темноты и незнакомых номеров.
Я включила экран. Ни пропущенных звонков. Ни сообщений. Только время и полузнакомый часовой пояс, от которого я отвыкла за эти недели.
Пустой лист. Чистое полотно, на котором страх ещё не успел написать свои письмена.
И среди этой пустоты — цифры, которые я, казалось, выучила наизусть, вбивая их раз за разом, но так и не решаясь нажать на вызов.
Мигель.
— Ты ли мне названиваешь, Мигель? — тихо спросила я, будто он мог услышать сквозь километры высоты и облака.
Я повернула голову назад, бросив быстрый взгляд на салон. Все люди мирно спали, укрытые пледами, и лишь один мужчина в наушниках странно оглядывал салон, его голова медленно поворачивалась, сканируя ряды кресел. Он искал кого-то? Когда его голова повернулась в мою сторону, я резко отвернулась, вжалась в кресло, чтобы он меня не увидел. Сердце забилось быстрее, и я заставила себя дышать ровнее. «Это просто пассажир. Просто человек, которому не спится».