Дверь в спальню была приоткрыта. На моей кровати, на аккуратно заправленном одеяле, лежал клубок серого меха. Эйри. Он не бросился мне навстречу, как делал всегда, когда я возвращалась даже после короткой отлучки. Не замурлыкал. Он медленно, с царственным равнодушием поднял голову и уставился на меня своими янтарными глазами. В них читался немой укор, замороженный на долгие недели.
— Эйри… — голос сорвался.
Я села на край кровати, осторожно протянула руку. Он потянулся, обнюхал мои пальцы — долго, недоверчиво, изучая каждый сантиметр. А потом, будто смирившись с неизбежным, ткнулся влажным носом в ладонь и издал хриплое, оборванное «мяу». Это был не звук приветствия. Это был вопрос: «Где ты была? Почему ты ушла и не вернулась?»
Я прижала его к себе, зарылась лицом в тёплый, знакомый мех, пахнущий домом и чем-то кошачьим, уютным. Он напрягся на секунду, а потом обмяк, и в его теле появилась та самая вибрация — тихий, прерывистый мурлык, похожий на работающий моторчик. Прощение. Или просто усталость от долгого ожидания.
В этом звуке, в этой хрупкой тяжести на коленях что-то надломилось во мне. Слёзы подступили комом к горлу, горячие и неконтролируемые, хлынули наружу, обжигая щёки. Я плакала тихо, чтобы не пугать кота, плакала за всё: за разбитый телефон, за ночные звонки с молчанием, за страх в самолёте, за холодные глаза незнакомца, за доктора Вегу с её «прогрессом», за эту чужую чистоту в моей квартире. За то, что даже здесь, дома, я не могла чувствовать себя в безопасности.
Фиона молча стояла в дверях, прислонившись к косяку, давая мне время. Потом принесла стакан воды и села рядом, положив руку мне на плечо.
— Он скучал, — просто сказала она. — Как и все мы.
Когда рыдания стихли, оставив после себя пустую, ноющую усталость и солёный вкус на губах, я подняла голову. Эйри, всё ещё мурлыча, тыкался мне в подбородок, вылизывал слёзы с щёк.
— Спасибо, Фи. За всё. За него. За квартиру. За то, что ты есть. Ты такая хорошая подруга. Я не заслуживаю.
— Да ладно, — она махнула рукой, но глаза у неё были влажные, а голос дрогнул. — Ты вернулась. Это главное. Всё остальное ерунда. Хочешь чаю? Я купила твой, этот… вонючий травяной, с ромашкой и мятой.
Я кивнула, и она вышла на кухню. Я осталась одна с котом, прислушиваясь к уютным звукам настраивающегося чайника, стуку ложек о кружки, шуму воды. Нормальная жизнь. Простые ритуалы. Попробовать снова в них вписаться.
Мой новый телефон, лежавший на тумбочке, молчал, экран был тёмным. Я взяла его в руки. Холодный, безликий кусок пластика и стекла. Ни истории, ни привязанности. Но в нём была одна ниточка, связывающая меня с другой жизнью, с тем, кто, возможно, был причиной всех этих кошмаров. Мигель.
Я открыла контакты. Его номер висел мёртвым грузом в списке, единственный, на который я боялась нажать. Набрать? Спросить напрямую: «Это ты сводишь меня с ума? Ты звонишь и молчишь? Ты следишь за мной?» И что он ответит? Смешком в трубку? Молчанием? Угрозами?
Из кухни донёсся смех Фионы — она, видимо, с кем-то болтала по телефону, делясь радостью моего возвращения. Звук был таким нормальным, таким живым, таким настоящим.
Я положила телефон экраном вниз на тумбочку. Не сейчас. Сейчас нужно было просто быть. Сидеть с котом на коленях, чувствуя тепло его тела. Пить вонючий чай с мёдом. Слушать, как подруга рассказывает университетские сплетни про профессоров и однокурсников. Пытаться поверить, что стены этой квартиры, эти книги на полках, этот взъерошенный комок шерсти — и есть тот самый щит. Хлипкий, ненадёжный, но единственный, что у меня есть.
Я обняла Эйри крепче, и он жалобно мяукнул, протестуя против такой силы чувств.
— Всё, — прошептала я ему в ухо, чувствуя, как вибрация его мурлыканья успокаивает нервы. — Я дома. Всё кончилось.
Но даже когда Фиона внесла два дымящихся стакана, а в комнате запахло ромашкой и мёдом, я не могла отделаться от ощущения, будто за тёмным окном, в мягкой вечерней тьме, кто-то стоит. И ждёт, когда погаснет свет.
Через час Фиона ушла, поцеловав меня в щёку и взяв обещание позвонить утром. Я легла на кровать, всё ещё в одежде, и взяла телефон. Я могла позвонить, могла спросить, что за чертовщину он устроил, могла наконец-то выяснить правду. Но что, если это не он? Что, если я ошибаюсь, и Мигель тут ни при чём?
Палец словно сам нажал на кнопку вызова. Я приложила телефон к уху и стала ждать, затаив дыхание. Звонок. Длинный, протяжный, заграничный гудок, непривычный для уха, тягучий, как патока. Он разрывал тишину спальни, казался невыносимо громким в этой тишине. Эйри насторожился, перестав вылизывать лапу, и уставился на меня.