Идиотка. Самая прекрасная, самая невероятная идиотка на свете. И моя. Только моя.
– Почему не спишь? — Внезапно раздаётся в тишине её тихий, сонный голос, и я вздрагиваю, а потом усмехаюсь своим мыслям.
– Не хочется.
Я замер, пойманный с поличным. Как школьник, которого застали за подглядыванием. Моя рука всё ещё зависла в воздухе возле её лица — отдёрнуть не успел. Триана не открывала глаз, но уголки её губ дрогнули в лёгкой, сонной, довольной улыбке. Спала она или нет — этот вопрос так и остался открытым.
— Врёшь, — выдохнула она едва слышно, всё ещё не разлепляя ресниц. Голос был хриплым со сна, но в нём звучала та особенная интонация, когда знаешь человека насквозь. — У тебя дыхание сбилось. Сразу после вопроса. Думаешь, я не чувствую?
Я фыркнул, откидываясь на подушку и уставляясь в знакомый до трещин потолок. Ну конечно. Даже в полусне, даже отключив сознание, она продолжала сканировать обстановку, как чёртов радар, считывая малейшие изменения вокруг.
— Спи давай, — буркнул я, специально стараясь, чтобы голос звучал грубее, чем было на самом деле. — Нам рано вставать. Утро вечера мудренее.
— А ты? — Она всё-таки приоткрыла один глаз, мутный, затуманенный сном, но в нём уже загорался тот самый цепкий, въедливый огонёк, который я так в ней любил.
— А я посторожу.
Триана вздохнула — глубоко, с лёгким сожалением, но спорить не стала. Она перевернулась на спину, и теперь свет от фонаря падал прямо на её лицо, безжалостно высвечивая бледность, синеву под глазами и те самые тени, которых раньше не было. Или, может, они были всегда, просто я никогда не позволял себе смотреть на неё так пристально, так долго.
— Знаешь, — вдруг тихо сказала она, глядя в потолок невидящим взглядом, — я думала, в этом и заключается счастье. Когда можно просто лежать вот так и знать, что утром не придётся бежать, хватая вещи по пути. Что никто не ворвётся, не выломав дверь. Что...
Она замолчала, не договорив, проглотив остаток фразы.
Я повернул голову к ней. Она смотрела на меня теперь в упор, широко открытыми глазами, и в этом взгляде не было ни капли той самой брони, что она носила годами, как рыцарь доспехи.
— Мигель, — выдохнула она почти беззвучно, одними губами. — А это не сон?
В груди снова стало тесно. До хруста, до звона в ушах, до того состояния, когда воздух кончается, а сердце пропускает удар.
Я протянул руку и накрыл её прохладную ладонь своей, переплетая пальцы. Её холодные пальцы дрогнули от моего тепла, но она не отдёрнула. Наоборот, чуть сильнее сжала мою руку.
— Нет, — ответил я хрипло, прокашлявшись. — Не сон. Реальнее некуда.
— Тогда почему ты не спишь?
Я замялся. Что ей сказать? Правду? Что лежу и тупо пялюсь на неё, как последний придурок, потому что не могу поверить своему счастью? Что боязнь закрыть глаза и тут же проснуться в своей холодной, пустой квартире, где никого нет, оказалась сильнее любой, самой лютой усталости?
— Привык, — соврал я коротко, отводя взгляд.
— Тогда не спи, — разрешила она великодушно, с той мудростью, которая иногда просыпается в женщинах. — Только руку не убирай. Обещаешь? Договорились?
Я сглотнул. Кивнул, хотя она уже снова закрыла глаза, проваливаясь в сон.
— Договорились.
В комнате снова стало тихо. Та особенная, густая ночная тишина, которая бывает только в предрассветные часы. Где-то за окном, на проспекте, проехала одинокая машина, шурша шинами по мокрому после вечернего дождя асфальту. В соседней квартире, через стенку, залаяла собака — соседский пёс, старый и нервный, вечно реагирующий на каждый шорох. Обычные, рядовые ночные звуки, которые раньше я даже не замечал, стирал из восприятия как информационный шум. А сейчас каждый из них отдавался в ушах набатом, заставлял напрягаться, потому что мог разбудить её. Потому что теперь каждый звук имел грёбаное значение.
Я смотрел, как мерно вздымается её грудь под тонкой тканью футболки, как окончательно разглаживается та самая предательская складка между бровей, и думал о том, что она только что сказала про счастье.
Она ошибалась. Только частично.
Счастье — это не просто лежать и знать, что не придётся бежать. Это слишком пассивно, слишком мало. Счастье — это лежать вот так, кожей чувствовать тепло её пальцев, переплетённых с твоими, слышать её дыхание и понимать до мозга костей, что за это тепло, за этот покой ты готов рвать зубами глотку любому, кто посмеет приблизиться к этому островку. Что та самая пороховая бочка, на которой ты привычно дрых годами, больше не имеет значения как угроза для тебя. Потому что теперь на ней спит она. И ты просто обязан, как бы пафосно это ни звучало, сделать так, чтобы эта бочка никогда, слышишь, никогда не взорвалась.