— Я же просила руку не убирать... — выдохнула она едва слышно, не открывая глаз, но крепче сжимая мои пальцы.
Я замер. Потом тихо, беззвучно рассмеялся — насколько это вообще возможно, когда в груди разливается обжигающее тепло, а по венам всё ещё гуляет адреналин, требуя выхода.
— Я на минуту, — соврал я, прижимаясь губами к её макушке. — Проветриться выходил.
— Врёшь, — отозвалась она сонно, с той интонацией, что слышит всё. — Но ладно. Ты вернулся.
— Я всегда возвращаюсь. Запомни это.
В комнате снова стало тихо. Где-то внизу, во дворе, завыла сигнализация чьей-то припаркованной машины, в соседнем доме кто-то громко, на всю катушку, включил музыку и так же быстро, испугавшись, выключил. Обычные, рядовые ночные звуки большого города, который на самом деле никогда не спит по-настоящему.
Но здесь, в этой маленькой комнате, был наш собственный, отдельный от всего мира островок покоя и тишины. На той самой пороховой бочке, которую мы теперь будем охранять вместе. Вдвоём.
Я смотрел на неё и не мог насмотреться, боясь потерять хоть одну секунду этого спокойствия.
В груди поселилось странное чувство — не боль, а теснота. Будто моему сердцу вдруг стало мало места в рёбрах, будто оно билось не только для меня, но и для неё. Для этой девчонки, которая всю жизнь только и делала, что ждала. Ждала, что кто-то придёт и спасёт? Нет. Она ждала, что кто-то даст ей повод перестать бояться.
И тут появился я. Со своим багажом проблем, врагов и вечного чувства опасности. Я ворвался в её жизнь, как ураган, притащив за собой Вальдеса, перестрелки и страх. А она, эта прекрасная, невероятная идиотка, назвала это сбывшейся мечтой. Она заснула, пока я гладил её по голове и рассказывал какую-то тупую историю про кролика. Заснула, потому что доверилась. Мне. Человеку, от которого нормальные люди должны держаться подальше.
И в этот момент я дал себе обещание. Без слов, без пафоса. Просто внутри, на уровне костного мозга: я не дам этому миру прикоснуться к ней. Никто и никогда не сделает ей больно. Потому что она — не просто девушка, которая мне нравится. Она — моя точка опоры в этом хаосе. Моя причина замедлиться и моя причина быть готовым убивать.
Счастье — это не просто лежать и знать, что не придётся бежать. Счастье — это лежать вот так, чувствовать тепло её пальцев и понимать, что за это тепло ты готов рвать зубами любого. Что та самая пороховая бочка, на которой я спал годами, теперь не имеет значения. Потому что на ней спит она. И я просто обязан сделать так, чтобы эта бочка никогда не взорвалась.
Глава 20.
Триана Мартинес
Я знала, что он врёт.
Когда сквозь сон почувствовала, как его пальцы аккуратно высвобождаются из моей ладони, я сразу поняла: он уходит. Не от меня — нет, Мигель Астон не из тех, кто сбегает. Он уходит туда, где опасно, где его ждут неприятности, где он снова будет кого-то защищать ценой себя.
Я не открыла глаз. Не спросила: «Куда ты?» Потому что знала — не скажет правду. Скажет, что в туалет, или что показалось, или что выйдет проветриться. А сам спустится вниз, туда, где я кожей чувствовала присутствие чужой угрозы ещё до того, как она материализовалась в звук подъезжающей машины.
Просто я тоже умею ждать. Всю жизнь только этим и занималась.
Я лежала, считая его шаги. Вот он замер у двери — наверное, смотрит на меня. Вот щёлкнул замок — почти беззвучно, но для моего слуха, заточенного годами выживания, это прозвучало как выстрел. Вот тишина.
Я открыла глаза.
В комнате было пусто. Полосы света от фонаря всё так же лежали на подушке, но теперь на них не падала тень от его головы. Моя ладонь, освобождённая от тяжести его руки, вдруг показалась ледяной. Я сжала пальцы в кулак, пытаясь удержать ускользающее тепло.
Глупая. Глупая, глупая Триана.
Снизу донеслись звуки. Приглушённые, почти незаметные для обычного уха. Но я слышала. Шаги. Голоса. Глухой удар — тело упало на асфальт? Или, может быть, на лестнице? Потом визг шин, от которого у меня внутри всё оборвалось.
Я села на кровати, прижимая одеяло к груди. Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать.
«Не высовывайся. Сиди тихо. Если он ушёл — значит, так надо», — приказывала я себе голосом, которым когда-то давно мать учила меня выживать. Но другая часть меня, та, что успела привязаться, прикипеть, полюбить этого сумасшедшего идиота, орала: «Вставай! Беги! Он там один!»
Я не встала.
Потому что он просил доверять. Потому что, уходя, он обещал вернуться. Не словами, а тем, как осторожно убрал руку, как замер на секунду у двери, будто собирался с силами, чтобы оставить меня здесь одну.