***
— Перестань мне врать, ладно? — спрашиваю я, стоя у плиты.
Утро не задалось сразу. Мигель снова куда-то уехал, потом вернулся и сказал, что ездил за продуктами.
Но в его руках ничего не было.
— Прости, я позже обязательно тебе всё расскажу, — ответил Мигель, и я кивнула.
— Либо говори сразу, либо молчи. Своей ложью ты делаешь мне больнее, — спокойно произношу я и боковым зрением вижу, как он замирает.
Я жду взрыва. Жду оправданий, новой порции лжи или неловкого молчания. Но Мигель делает то, чего я совсем не ожидаю.
Он подходит ко мне вплотную, кладет руки мне на плечи и разворачивает к себе лицом. Его глаза сейчас темнее обычного, почти черные, и в них нет ни капли той дурацкой бравады, с которой он обычно уходит от разговора.
— Смотри на меня, — тихо просит он.
Я смотрю.
— Я не могу тебе рассказать. Не потому что не доверяю и не потому что считаю слабой. — Он проводит большим пальцем по моей скуле, стирая невидимую слезинку. — А потому что, если я расскажу, тебе придется сделать выбор. И любой твой выбор будет неправильным. Я не хочу, чтобы ты брала этот груз на себя.
Я хочу возразить, сказать, что я сама решу, что мне грузить, а что нет. Но слова застревают в горле, когда я вижу, как сильно он устал. Под глазами залегли тени, губы плотно сжаты.
— Ты пахнешь порохом и больницей, — шепчу я вместо всего остального.
— Знаю. — Он утыкается лбом в мой лоб, закрывая глаза. — Просто будь здесь, ладно? Пока я не разберусь. Не лезь никуда. Просто... будь.
Его дыхание касается моих губ. Теплое, частое, живое.
Я могла бы продолжить допрос. Могла бы разозлиться и уйти в спальню, хлопнув дверью. Могла бы закатить истерику.
Вместо этого я кладу голову ему на грудь и слушаю, как колотится его сердце. Оно стучит слишком быстро для человека, который только что вернулся из магазина за продуктами.
— Я никуда не уйду, — говорю я в его футболку. — Но если ты снова исчезнешь ночью, я пойду за тобой. И даже не надейся, что я буду считать шаги до двери. Я пойду сразу.
Он усмехается, устало и как-то обреченно.
— Верю. Потому что ты — та еще заноза в заднице, Триана Мартинес.
— Это я знаю и без тебя, — бурчу я, вдыхая его запах, смешанный с утренним кофе и какой-то смутной тревогой.
Я думала, он снова начнет спорить. Скажет, что я ничего не понимаю, что это опасно, что я должна слушаться. Мигель просто не умеет по-другому — он привык командовать, защищать, решать за всех.
Но он молчит.
Он стоит надо мной, высокий, напряженный, как сжатая пружина. Я чувствую, как его пальцы на моих плечах дрожат — мелко, едва заметно. От этого у меня внутри всё переворачивается.
— Триана, — выдыхает он мое имя так, словно это не имя вовсе, а молитва.
Я поднимаю голову, чтобы снова посмотреть на него, и в этот момент он меня целует.
Но это не тот поцелуй, которым он обычно скрепляет нашу злость или примирения. Не тот, от которого искры летят и темнеет в глазах. Это что-то другое. Совсем другое.
Его губы накрывают мои так бережно, словно я сделана из стекла. Словно я — самая хрупкая и драгоценная вещь в его руках. Он не торопится. Он словно пробует меня на вкус впервые, боясь сделать больно или сломать. Осторожно проводит большим пальцем по моей щеке, убирая прядь волос, и я чувствую, как подушечка его пальца — грубая, с мозолями от оружия — царапает мою кожу.
— Я дурак, — шепчет он мне в губы, не отрываясь. — Самый настоящий дурак.
Я хочу согласиться. Хочу съязвить, сказать что-то колкое, потому что это наша привычная игра. Но его руки вдруг обхватывают мое лицо. Ладони ложатся на щеки, такие горячие, что мне кажется, я сейчас расплавлюсь. Он держит меня так, словно я — самый ценный трофей в его жизни, и смотрит так, что у меня подкашиваются колени.
— Ты даже не представляешь, чего мне стоило уйти ночью, — говорит он хрипло. В его глазах — та самая боль, которую он так тщательно прячет за ухмылками. — Оставить тебя одну в этой кровати... Я стоял у двери пять минут. Просто смотрел, как ты спишь. Как ты хмуришься во сне. Как сжимаешь мою подушку.
У меня перехватывает дыхание.
— Мигель...
— Я бы всё отдал, чтобы просто лежать там с тобой. Обнимать тебя. Смотреть, как ты проснешься, злая и красивая, и начнешь меня пилить за то, что я разбудил тебя своим храпом. — Он криво усмехается, но в глазах стоит влага. — Но я не мог. Там, внизу, были люди, которым плевать на то, что я чувствую. И я должен был убрать эту угрозу, понимаешь? Должен был убрать их подальше от тебя.