Я чувствую, как по щеке скатывается слеза. Предательская, глупая слеза, которую я не просила.
— Ты идиот, — шепчу я, но мой голос срывается. — Ты мог погибнуть. А я бы так и лежала здесь, считая шаги, думая, что ты просто вышел за дурацкими продуктами.
— Прости. — Он прижимается лбом к моему лбу, и я чувствую, как его ресницы щекочут мои веки. — Прости меня, Триана. Я знаю, что причиняю тебе боль. Знаю, что ты ненавидишь ложь. И я клянусь тебе: как только всё закончится, ты узнаешь всё. Каждую мелочь. Но сейчас...
— Я знаю, — перебиваю я его. — Сейчас ты просто просишь меня быть здесь.
Я ненавижу этот момент. Когда просыпаешься не от шума, а от его отсутствия. Когда еще не открыла глаза, а рука уже тянется через холодную пустоту простыни туда, где еще минуту назад было тепло.
Я сразу поняла, что он врет. Не словами — он вообще ничего не сказал. Он врал каждым движением, когда пытался высвободить пальцы из моей ладони. Медленно, осторожно, как будто я могла разбиться, если он поторопится.
Он целует меня в лоб. Долго, словно пытается запечатлеть этот момент на подкорке. А потом отстраняется, проводит ладонью по моим волосам и улыбается — той самой кривоватой улыбкой, от которой у меня внутри всё переворачивается.
— Кофе допивай, — кивает он на остывающую кружку. — Я в душ.
Я остаюсь стоять посреди кухни, прижимая пальцы к губам, которые всё ещё горят от его поцелуя. Слышу, как шумит вода в ванной, как Мигель насвистывает какую-то дурацкую мелодию, и думаю о том, что этот человек — самый бесячий, самый упрямый, самый невыносимый из всех, кого я встречала.
И самый любимый.
Вода перестаёт шуметь слишком быстро. Я даже не успеваю дойти до спальни, как слышу его шаги — быстрые, резкие, совсем не те, что бывают после душа. Он вылетает в коридор с мокрыми волосами, в джинсах, наспех натянутых на всё ещё влажное тело, с телефоном в руке.
— Триана, — говорит он таким голосом, каким никогда со мной не говорил. Спокойным. Ледяным. Собранным. — Мне нужно уехать.
Я сглатываю.
— Надолго?
— Не знаю. — Он уже натягивает футболку, хватает куртку с вешалки, проверяет что-то в кармане. Я не вижу что, но знаю — оружие. У него всегда там оружие. — Но ты остаёшься здесь. Поняла? Никуда не выходи. Никому не открывай. Если что-то случится — звони только мне. Ни в полицию, ни в скорую, никому.
— Мигель...
— Триана, — он подходит ко мне, сжимает мои плечи так сильно, что мне становится больно. В его глазах — паника, которую он пытается спрятать за сталью. — Обещай мне.
Я должна бы испугаться. Должна бы начать задавать вопросы, требовать ответов, вырываться из его рук. Вместо этого я кладу свою ладонь поверх его и говорю:
— Обещаю.
Он выдыхает. Коротко целует меня в губы — быстро, жадно, прощаясь — и уже через секунду дверь захлопывается за ним.
Я стою в прихожей, слушаю, как затихают его шаги на лестнице, и считаю про себя. Раз, два, три, четыре, пять... Слышу, как вибрирует телефон, и быстро беру его в руки.
Фиона.
— Триана, привет! Как ты? Как твои дела? Я сегодня видела Нила, и он изменился, представляешь! — воскликнула Фиона, и я выдавила улыбку.
Я хотела доучиться, но моя травма головы не давала это сделать. Не давала мне вдохнуть полной грудью. Хоть я уже и прошла лечение, хоть это было давно — я не могла.
— Всё хорошо, Фи. Ты как? Как в университете? Эйри привык к тебе? — отвечаю я и делаю глоток кофе.
— Привык, но видно, что котик тоскует по тебе. Мне кажется, зря ты его отдала мне. Животные привязываются, а ты его оставила... — с грустью говорит Фиона, и я опускаю глаза в пол.
Я слушаю Фиону, а перед глазами стоит пустая миска Эйри на полу моей старой квартиры. Серая, с отколотым краем, из которой он всегда ел, смешно втягивая воздух. Я думала, что поступаю правильно, когда оставила его ей. Что животному нужен стабильный дом, а не моя жизнь, похожая на перекладную эстафету с одной съемной квартиры на другую.
— Фи, он не тоскует. Он просто привыкает, — мой голос звучит неубедительно даже для меня самой.
— Ну да, конечно. — Она вздыхает так, что я слышу этот вздох через динамик. — Слушай, а может, зайдешь сегодня? Посидим, как раньше. Эйри тебя увидит — обрадуется.
Я смотрю на входную дверь. Деревянную, обшарпанную, с замком, который Мигель менял вчера собственноручно, бормоча под нос проклятия в адрес предыдущих жильцов. «Никуда не выходи», — эхо его голоса до сих пор вибрирует где-то под ребрами.
— Сегодня не могу, — говорю тихо. — Давай завтра.
— Опять он? — В голосе Фионы прорезаются знакомые нотки. Она никогда не говорила этого вслух, но я знаю, что она думает про Мигеля. Слишком опасный. Слишком темный. Слишком похожий на тех, от кого мать учила меня бежать. — Триана, ты вообще видишь, что происходит? Ты стала его тенью.