Я вышел через чёрный ход, прошёл вдоль гаражей и оказался у них за спиной. Оттуда, из темноты, я видел их отражения в боковом зеркале. Молодые, напряжённые. У одного рука под курткой — ствол.
В кармане завибрировал телефон. Папа: «Едут. Пять минут».
В этот момент пассажир «Тойоты» открыл дверь и вышел. Достал пачку сигарет, закурил, оглядывая двор. Медленно повернул голову в мою сторону. Я не двинулся с места. Темнота, гаражи, тень от тополя — он меня не видел. Но смотрел прямо на меня. Целую вечность. А потом сплюнул и отвернулся.
Я выдохнул.
Через три минуты со стороны проспекта въехали две патрульные машины без проблесковых маячков — просто тихо катят, перекрывая выезд. «Тойота» дёрнулась, но поздно. Водитель завёл двигатель, но его уже брали в клещи.
Я развернулся и медленно пошёл обратно. Не оборачивался. Слышал только хлопки дверей, приглушённые крики: «Руки на приборную панель!», топот ног по асфальту.
Когда я вошёл в квартиру, Триана стояла посреди комнаты сонная, в моей футболке, и тёрла глаза.
— Мигель? Что за шум на улице? — голос хриплый, тёплый. — Ты куда-то выходил?
— Нет, — соврал я легко, как дышал. — Просто проверял, заперта ли дверь.
Она кивнула, поверила сразу. Подошла, уткнулась носом мне в грудь, обняла.
— Ты холодный, — пробормотала она. — Иди в постель.
Я обнял её в ответ. Прижал к себе так сильно, что она пискнула. И закрыл глаза. Триана была такой хорошей, такой доброй, что казалось, я вообще не достоин её. Но я знал: Три считает меня таким же. Я стоял посреди комнаты, сжимая её в объятиях, и чувствовал, как уходит напряжение. Только что, там, во дворе, я был камнем. Холодным, просчитанным механизмом. А сейчас камень оттаивал. Прямо здесь, в её руках, под звук её сонного голоса.
— Иди в постель, — повторила она, но не отпустила. Наоборот, зарылась носом в изгиб моей шеи и шумно вдохнула, будто хотела убедиться, что я настоящий, что я вернулся.
Я молчал. Не мог говорить. Потому что если бы открыл рот, сказал бы что-то совсем не то. Сказал бы, что люблю её так, что это физически больно. Что когда я смотрел на тех двоих в машине, я думал не о себе, а о том, спит ли она ещё и видит ли хорошие сны.
Вместо этого я просто подхватил её на руки. Она ахнула, рассмеялась тихо-тихо, чтобы не разбудить соседей, и обвила руками мою шею.
— Тяжёлая? — спросила она, глядя на меня снизу вверх своими огромными глазами. В них ещё плавала сонная дымка, но уже загорались смешинки.
— Ты? — я усмехнулся, чувствуя, как в груди разливается что-то невесомое. — Ты лёгкая, как пух. Как облако. Боюсь дышать, чтобы не сдуть.
— Глупости говоришь, — прошептала она, но щёки её тронул румянец, и она спрятала лицо у меня на плече.
Я отнёс её в спальню. Там было темно, только из приоткрытого окна сочился бледно-оранжевый свет уличного фонаря и рисовал на потолке причудливые тени от веток. Я аккуратно опустил её на кровать, но когда попытался выпрямиться, она не разжала рук. Потянула меня вниз.
— Полежи со мной, — попросила она. Это был не каприз и не требование. Это было приглашение. В её мир. В наш мир.
Я лёг рядом, поверх одеяла. Повернулся на бок, подперев голову рукой, и просто смотрел на неё. Триана лежала на спине, глядя в потолок, и улыбалась. Тени от листьев скользили по её лицу, по шее, по тонким ключицам, выглядывающим из-за ворота моей футболки. Она казалась мне то ли сном, то ли видением, то ли наградой, которую я совершенно не заслужил.
— О чём ты думаешь? — спросила она, повернув ко мне голову.
— О том, какой странный узор рисует фонарь на твоём носу, — ответил я первое, что пришло в голову. Потом протянул руку и осторожно убрал прядь волос с её щеки. Кончиками пальцев провёл по линии скулы, по виску, заправил волосы за ухо. Она прикрыла глаза, как кошка, которую гладят. — И о том, что у тебя ресницы длиннее, чем были вчера. Мне кажется, они растут, пока ты спишь.
Триана фыркнула, толкнула меня в плечо.
— Ты невозможный.
— Возможный, — серьёзно ответил я. — Самый возможный из всех. Только твой.
Она замерла, открыла глаза и посмотрела на меня так, что у меня внутри всё перевернулось. В этом взгляде не было ни капли той усталости или грусти, что иногда проскальзывала раньше. Там было столько света, столько нежности, что я на мгновение ослеп.
— Иди ко мне, — прошептала она, откидывая край одеяла.
Я нырнул под одеяло, и мир сузился до размеров этой кровати. До её тепла, до запаха нашей общей подушки, до тихого шороха простыней. Триана сразу придвинулась, втиснулась всем телом, положила голову мне на грудь, а руку — на живот. Идеально. Словно две половинки одного целого наконец-то нашли друг друга в этой темноте. Я гладил её по спине, чувствуя сквозь тонкую ткань футболки каждый позвонок, тепло её кожи. Рука сама собой зарылась в её волосы — мягкие, рассыпающиеся по подушке тёмным шёлком. Я наматывал прядь на палец и тут же распускал, слушая её ровное дыхание.