Она молчала. Смотрела на меня, и я физически чувствовал, как она сканирует каждое слово, каждую микромимику. Триана вообще была удивительно чувствительной к моим состояниям. Словно между нами натянута невидимая нить, и малейшая фальшь заставляла её настораживаться.
— Хорошо, — вдруг просто сказала она.
— Что?
— Хорошо, давай переедем. — Она улыбнулась, и в уголках глаз собрались лучистые морщинки. — Я давно хотела тебе предложить, но боялась, что ты не захочешь. Думала, ты привязан к этому району или… ну не знаю. Денег жалко.
— Деньги — не проблема, — выдохнул я. — Ты — проблема. Вернее, ты — решение. Ты — всё, что мне нужно.
Она фыркнула, но щёки предательски порозовели.
— Ладно, Ромео, — она чмокнула меня в нос и резво выбралась из кровати. — Тогда вставай. Раз уж решил переезжать, надо искать варианты.
Я смотрел, как она идёт к двери в моей футболке, которая сползает с одного плеча, и чувствовал, как внутри разливается тепло. Даже сейчас, после бессонной ночи, после того как я всего несколько часов назад держал в руках пистолет и выслеживал врагов в собственном дворе, она умудрялась заставить меня чувствовать себя… нормальным. Живым.
Остановилась в дверях, обернулась.
— Мигель?
— М?
— Я знаю, что ты мне не всё рассказываешь, — сказала она тихо. Без претензии. Просто констатируя факт. — И знаю, что, наверное, не всё можешь рассказать. Но если когда-нибудь сможешь… я послушаю. Хорошо?
Я кивнул. Горло сдавило.
— Хорошо, Три.
Она улыбнулась и исчезла в коридоре. Через минуту из ванной послышался шум воды и её приглушённое напевание. Какой-то дурацкий мотивчик из рекламы, который застревает в голове на неделю. Я лежал и слушал. И думал о том, что, наверное, именно так выглядит счастье. Оно не в салютах и громких клятвах. Оно в том, что она напевает дурацкую песню за стеной, пока я валяюсь в кровати, и нам с ней хорошо просто от того, что мы рядом.
Она была счастьем. Моим счастьем.
Глава 22.
Триана Мартинес
Я никогда не думала, что счастье может пахнуть кофе, мятой и чужим сном.
Это утро началось не с будильника — с тишины. Той особенной, густой тишины, которая бывает только когда любимый человек ещё спит, а ты уже проснулась и боишься пошевелиться, чтобы не спугнуть этот момент.
Я лежала на боку, подложив ладонь под щеку, и просто смотрела на него. Мигель спал на животе, уткнувшись лицом в подушку, и одна его рука была протянута в мою сторону — даже во сне он искал меня. Широкие плечи мерно поднимались и опускались под тонкой тканью простыни, тёмные волосы вились на затылке, а на щетине подбородка играл утренний свет.
Мысль о том, что он предложил переехать, всё ещё тёплым шаром сидела где-то под сердцем. Я помнила, как проснулась от этих слов — «Триана, давай переедем?» — и сначала подумала, что мне снится. Но он смотрел на меня своими серьёзными глазами, в которых плескалась тревога, которую он пытался спрятать за улыбкой, и я поняла: нет, не снится.
Что-то случилось.
Я не знала что, но чувствовала. Это было в том, как он сжимал мою руку, когда думал, что я сплю. В том, как его взгляд метался к окну каждые пять минут. В том, как он вышел ночью — я слышала скрип двери, слышала, как он крался по коридору, думая, что я не проснусь. Но я проснулась. Я всегда просыпаюсь, когда его нет рядом.
Я лежала тогда в темноте, считая минуты, и прижимала к груди подушку, которая ещё хранила его запах. Мигель пахнет дымом, мятной жвачкой и чем-то тёплым, древесным — тем, что невозможно купить в магазине, что въедается в кожу только у тех, кто умеет любить до дрожи.
Осторожно, чтобы не разбудить, я протянула руку и коснулась его волос. Мягкие, чуть вьющиеся на кончиках, они вились вокруг пальцев. Я провела по ним, потом по линии затылка, по шее, где бился пульс. Медленный, спокойный. Живой.
— Ммм, — промычал он в подушку, не открывая глаз, и перехватил мою руку. Прижал её к своей щеке, потерся, как большой довольный кот. — Не останавливайся.
Я тихо засмеялась.
— Доброе утро.
— Доброе, — он всё-таки разлепил один глаз, щурясь от солнца. — Ты чего не спишь?
— Смотрю на тебя.
— И как? Зрелище стоящее?
— Ещё какое, — я наклонилась и поцеловала его в висок, в скулу, в уголок губ. — Ты храпел.
— Я не храплю, — возмутился он, но тут же зевнул, разрушая весь пафос.
— Храпел. Прямо как маленький медвежонок. Похрюкивал во сне.
Мигель приоткрыл второй глаз и посмотрел на меня с таким выражением, будто решал: обижаться или смеяться. Выбрал второе. Рывком притянул меня к себе, накрывая сверху, и я взвизгнула от неожиданности, уткнувшись носом ему в шею.