— Триана, дочка, — голос матери стал мягче, но в этой мягкости пряталась сталь, которую я знала с детства. — Ты хочешь сказать, что собралась жить с человеком, которого мы в глаза не видели?
— Поэтому я и звоню, — я зажмурилась и выпалила на одном дыхании: — Мы хотим приехать. Познакомиться. Сегодня.
Вода в душе перестала шуметь. Или мне показалось? Я обернулась — в проёме кухонной двери стоял Мигель, голый по пояс, с мокрыми волосами, капельки воды блестели на его плечах, как роса. Он смотрел на меня вопросительно, выгнув бровь. Я прижала палец к губам и кивнула на телефон.
— Сегодня?! — мамин голос взлетел на октаву, и я представила, как она хватается за сердце. Хотя сердце у неё здоровое, козье молоко пьёт каждое утро, но жест такой был бы очень в её духе. — Триана Мартинес, ты хоть понимаешь, что у нас тут не прибрано? Что я скажу отцу? Он с участка вернётся, а тут... такие новости!
Я улыбнулась. Где-то в глубине души распустился тёплый цветочек облегчения. Мама волновалась не о том, что я съезжаюсь с каким-то проходимцем, а о том, что у них не прибрано. Это хороший знак.
— Мамуль, ему плевать на порядок. Честно. Он... он хороший. Ты увидишь.
— Хороший, — проворчала мама, но я слышала, как она уже прикидывает, что поставить на стол. — Хороший, говоришь? А почему тогда молчал всё это время? Почему не приезжал? Стеснялся?
Я посмотрела на Мигеля. Он стоял, прислонившись плечом к дверному косяку, и в его глазах плескалась та самая тревога, которую я видела ночью. Только сейчас к ней примешивалось что-то ещё. Надежда? Страх? Я не могла разобрать.
— Он не стеснялся, мам. Он... — я замялась, подбирая слова. — У него были причины. Личные. Но он здесь. Со мной. И хочет познакомиться.
В коридоре Мигель качнул головой, беззвучно спрашивая: «Ну что?». Я показала ему большой палец, и на его лице появилась та самая улыбка — кривоватая, тёплая, от которой у меня подкашивались колени.
— Ладно, — мамин голос обрёл привычную деловитость. — Приезжайте после обеда. Но предупреждаю: если он хоть пальцем тебя тронет, отец из него котлету сделает. И я помогу.
— Мама!
— Что «мама»? Я мать или где? Всё, давай, мне бежать надо — прибраться в квартире, поднять две ленивые задницы! Адрес помнишь?
— Помню, — я улыбалась так, что скулы свело. — До вечера, мамуль.
— До вечера, дочка. И... Триана?
— Что?
— Я рада, что ты счастлива. Правда.
Гудки оборвали связь, и я ещё секунду смотрела на потухший экран, чувствуя, как к горлу подступает что-то тёплое и влажное. Слёзы? Нет, не сейчас. Я моргнула пару раз, прогоняя наваждение, и обернулась.
Мигель уже стоял рядом. Обнял со спины, уткнулся носом в макушку, и я чувствовала, как бьётся его сердце — быстро, часто.
— Всё нормально? — спросил он в мои волосы, и его голос был глухим, приглушённым.
— Всё отлично, — я развернулась в его объятиях, зарылась лицом в его грудь, всё ещё влажную после душа, пахнущую гелем и им самим. — Нас ждут после обеда. Давай пока сходим куда-нибудь?
Я прижалась щекой к его груди, слушая, как ровно и сильно бьётся сердце. Под моими пальцами его кожа ещё хранила прохладу воды, но сквозь неё уже пробивалось привычное тепло — то, от которого я не могла отогреться всю зиму, хотя зима давно кончилась.
— Куда сходим? — его ладонь легла мне на затылок, пальцы запутались в волосах, потянули прядь, накручивая на палец. — В парк? Или хочешь позавтракать где-нибудь, пока я не начал паниковать?
Я подняла голову и посмотрела ему в лицо. Солнце из окна падало теперь на нас двоих, высвечивая каждую чёрточку. Он улыбался, но в уголках глаз пряталась та самая настороженность — я научилась её замечать за эти месяцы. Как тень, которая появляется и исчезает, когда он думает, что я не смотрю.
— Ты будешь паниковать? — спросила я, проводя пальцами по его ключице, по ямочке у основания шеи, куда так любила целовать по ночам.
— Я? — он усмехнулся, но как-то криво. — Нет. С чего бы? Просто познакомиться с твоей семьёй. С людьми, которые вырастили самое важное в моей жизни. Сущие пустяки.
— Мигель.
— Что?
Я ничего не сказала. Просто смотрела на него — на эту его маску лёгкости, за которой всегда пряталось что-то тяжёлое, невысказанное. И он сдался первым. Отвёл взгляд, уткнулся носом мне в макушку и выдохнул — долго, шумно, будто сдувал пыль со старых полок.
— Ладно, — пробормотал он мне в волосы. — Ладно. Я немножко боюсь. Твой отец... он же полицейский?
— Участковый, — поправила я, пряча улыбку. — Но котлету сделать может, да. Мама предупредила.
Он замер.
— В прямом смысле?