— В самом что ни на есть. У них там хозяйство, мясорубка ручная, всё честно.
Мигель рассмеялся — неожиданно, громко, запрокинув голову, и я увидела, как отступила эта его тень, хоть на миг. Смех у него был хороший. Настоящий. Такой, от которого у самого глаза светлеют и морщинки вокруг губ собираются смешными лучиками.
— Значит, так, — он отстранился, хлопнул ладонями по своим бокам и посмотрел на меня с внезапной решимостью. — Идём завтракать. Потом — за подарками. Что твои родители любят?
— Ты серьёзно?
— Абсолютно. Я должен произвести впечатление. Чтобы твой папа не сразу доставал мясорубку, а хотя бы подумал: «Может, не надо, приличный вроде парень, вон, торт принёс».
Я засмеялась и потянула его за руку обратно в комнату.
— Одевайся сначала. И давай без тортов. Мама печёт сама, она будет обижаться. Лучше... не знаю. Цветы? Мама любит пионы. А папа... папа любит, когда мама счастлива.
Мигель остановился посреди коридора, и я чуть не врезалась в его спину. Он обернулся — медленно, внимательно, и в его глазах плескалось что-то такое, отчего у меня перехватило дыхание.
— Триана.
— М?
— Ты правда думаешь, что у нас получится? — спросил он тихо, почти шёпотом. — Всё это? Квартира, семья, знакомства... Я не очень хорош в нормальной жизни.
Я подошла к нему вплотную. Коснулась ладонями его лица — щетина кололась, но я уже привыкла, уже полюбила это ощущение. Заставила его смотреть на меня, не отводить взгляд.
— Послушай меня, — сказала я твёрдо, как умела только с ним. Как научилась за эти месяцы, когда ловила его в моменты слабости и удерживала, не давая провалиться в ту темноту, которая иногда звала его. — Ты уже живёшь эту жизнь. Каждый день. Ты просыпаешься со мной, ты делаешь мне кофе, ты злишься, когда я оставляю носки под кроватью, и всё равно их собираешь. Ты держишь меня за руку, когда мне страшно. Ты смеёшься, когда я глупо шучу. Это и есть нормальная жизнь, Мигель. Не квартира, не работа, не планы на бумажке. А вот это. Мы.
Он моргнул. Раз. Другой. И я увидела, как его глаза становятся влажными — всего чуть-чуть, самую малость, но я увидела. Он никогда не плакал при мне. Ни разу. Но сейчас, кажется, был близко.
— Ты невозможная, — выдохнул он и прижался лбом к моему лбу. — Ты знаешь?
— Знаю.
— И как ты меня терпишь?
— А ты как меня терпишь? — я улыбнулась, чувствуя его дыхание на своих губах. — Я же носки разбрасываю.
— Ужасная женщина.
— Чудовище.
— Моё чудовище.
Он поцеловал меня — легко, почти невесомо, будто пробуя на вкус. И отступил.
— Пошли завтракать. А потом... потом я тебе кое-что расскажу.
Сердце пропустило удар.
— О чём?
— Потом, — он уже уходил в комнату, на ходу стягивая полотенце, и я мельком увидела полосу старого шрама на его пояснице — тонкую, белую, оставшуюся с тех времён, о которых он не говорил. — Не сейчас. Сначала кофе. И пионы. Идёт?
Час спустя мы сидели в маленькой кофейне на углу, той самой, куда ходили каждое воскресенье. Здесь пахло корицей, свежей выпечкой и чем-то ещё — тем неуловимым уютом, который бывает только в местах, ставших своими.
Я пила латте, наблюдая, как Мигель сосредоточенно изучает меню, хотя знал его наизусть. Солнце пробивалось сквозь кружевные занавески, рисовало на столе причудливые тени, и мне вдруг стало так хорошо, так спокойно, что захотелось задержать этот миг навсегда.
— О чём ты думаешь? — спросил он, не поднимая глаз.
— О том, что ты даже меню читаешь с таким видом, будто это секретные документы.
— Это важные документы. Решается вопрос — брать круассан с шоколадом или с миндалём. От этого зависит моё будущее.
— И какое будущее побеждает?
Он поднял на меня глаза, и в них плясали смешинки.
— С шоколадом. Ты же будешь со мной делиться своим миндальным?
— А ты со мной — шоколадным?
— Торг здесь неуместен, — он накрыл мою руку своей, переплёл пальцы. — Мы теперь команда. Всё общее. Даже круассаны.
— Даже носки, — поддела я.
— Носки — только твои. Я на такое не подписывался.
Мы рассмеялись, и я поймала на себе взгляд бариста — девушка за стойкой улыбалась нам, качая головой. Наверное, мы выглядели со стороны глупо и счастливо. Наверное, так оно и было.
— Триана, — Мигель вдруг стал серьёзным, сжал мои пальцы. — Я правда хочу тебе рассказать. Про то, что случилось той ночью. Про то, почему я предложил переехать. Про всё.
— Я слушаю, — тихо сказала я, чувствуя, как его ладонь на моей руке становится чуть влажной. Не от страха — от решимости.
Мигель сделал глоток остывшего кофе, поморщился и посмотрел куда-то в сторону окна, где за стеклом размеренно текла воскресная жизнь.
— Той ночью... — начал он и замолчал, словно набирая в лёгкие воздух перед прыжком в ледяную воду. — Мне позвонили. Старые... знакомые. Сказали, что видели кое-кого. Кто давно должен был исчезнуть из моей жизни.