Я не перебивала. Под столом я сжала его ладонь в ответ, давая понять: я здесь, я никуда не денусь.
— Я вышел не просто так, — продолжал он, наконец встречаясь со мной взглядом. В его глазах была та самая голая, незащищённая правда, которую он так долго прятал. — Я вышел, потому что испугался. Не за себя. За тебя. И в ту секунду, когда сидел на лестнице и курил, глядя на нашу дверь, я понял: хватит. Я не хочу, чтобы ты просыпалась посреди ночи и гадала, жив я или нет и вернусь ли. Я хочу, чтобы ты просыпалась рядом и просто пила свой кофе.
Он поднёс мою руку к губам и поцеловал костяшки.
— Поэтому я и предложил переехать. Не чтобы сбежать. Чтобы начать сначала. Там, где у меня не будет прошлого, которое может ворваться в дверь. Только будущее. С тобой.
В кофейне заиграла тихая музыка, кто-то за соседним столиком засмеялся, а я смотрела на него и видела, как с его плеч медленно сползает груз, который он тащил так долго.
— Тогда пошли, — сказала я, вставая и не выпуская его руки. — Сначала за пионами. А потом ты расскажешь мне всё. Каждую мелочь. И мы оставим это в старой жизни.
Мигель поднялся следом, оставив на столе купюру, которая в три раза превышала счёт.
— Ты правда готова это услышать?
Вместо ответа я встала на цыпочки и поцеловала его прямо посреди кофейни, под одобрительный свист баристы.
— Я готова жить с тобой, Мигель. Всё остальное — просто слова.
Когда мы вышли на залитую солнцем улицу, он вдруг остановил меня, взял за плечи и развернул к себе.
— Спасибо, — сказал он просто. — За то, что смотришь на меня не как на головную боль, а как на медвежонка, который храпит.
— Ну, отчасти так и есть, — улыбнулась я, и мы пошли искать пионы, унося в карманах его куртки тяжёлые, но уже не пугающие тайны.
Я устала выпрашивать кусочки Мигеля. Смотреть в его глаза и гадать, что за тень мелькнула в них сейчас. Я хочу знать его страхи, его ошибки, его мысли, даже самые тёмные. Потому что люблю его целиком, а не ту отредактированную версию, которую он мне показывал.
Потому что тайны никогда не приводят к хорошему.
Глава 23.
Мигель Астон
В детстве я думал, что правда — это как холодная вода. Нырнул, вынырнул, отдышался — и готово. Можно идти дальше, мокрый, но живой. Только никто не объяснил мне тогда, что бывает правда, которая не вода, а битое стекло. И нырять в неё приходится не раз и не два, а ложиться на неё всем телом, и вставать, и снова ложиться, пока не перетрёшь её в пыль. Или пока она не перетрёт тебя.
Я стоял посреди цветочного магазина и смотрел, как Триана выбирает пионы. Солнце, пробиваясь сквозь пыльные витринные стёкла, выхватывало её фигуру из полумрака так бережно, словно боялось спугнуть. Она склонилась над корзиной с белыми, почти прозрачными цветами, и прядь волос упала ей на лицо — она дунула на неё, откинула нетерпеливым движением, и этот жест был таким родным, таким её, что у меня заныло под ложечкой.
— Эти? — Триана обернулась, держа в руках огромный букет, от которого пахло летом и чем-то старым, домашним, тем самым, чего у меня никогда не было. — Или эти, с розовым?
— Те, — кивнул я, хотя не видел разницы. Для меня все цветы были просто цветами, пока она не начала объяснять. Теперь я знал, что пионы пахнут счастьем, что розы бывают колючими не только снаружи, а тюльпаны умирают красиво, не теряя достоинства.
Триана улыбнулась и пошла к кассе, а я остался стоять, сжимая в кармане ключи от её квартиры. Металл нагрелся от тела и, кажется, прожёг дыру до самого бедра.
Кофейня осталась за спиной, но разговор — нет. Я всё ещё чувствовал на губах вкус того момента, когда решился. Когда сказал ей: «Я расскажу». Слова висели в воздухе между нами всё утро, как те пылинки, что танцевали над её кроватью. Мы несли их с собой по улицам, сквозь запах свежего хлеба из булочной, сквозь шум машин и смех детей на площадке. Они были везде. И никуда не делись.
Я смотрел, как Триана расплачивается — до смешного серьёзная, будто покупает не цветы, а совершает важный ритуал. Она всегда так делала. Даже выбирая жвачку в ларьке, она хмурила брови и сосредоточенно изучала этикетки, словно от её решения зависела судьба мира. Я любил в ней эту черту. Любил то, как она умеет быть здесь и сейчас, не распыляясь на тысячу мелочей, как я. Как она умеет любить меня — целиком, не выпрашивая кусочки.
— Принимайте букет, молодой человек, — кассирша, женщина лет пятидесяти с добрыми глазами и золотыми зубами, протянула мне пионы. — Хорошую девушку выбрали. Берегите.