- Кайрат? – робкий и слабый голос Нагимы, который заставляет сжаться сердце брата.
- Нагима, вот возьми, – Кайрат достает из-за пазухи полбулки хлеба и свернутое в платочек домашнее масло, – масло немного подтаяло.
- Я не хочу есть, Кайрат, я... хочу к маме...
Глаза Кайрата привыкают к темноте, он смотрит на сестренку, которая страшно исхудала. Кормили их из рук вон плохо, но Нагима часто отказывалась даже от этой еды. От слов Нагимы сердце разрывалось и захлебывалось кровью.
- Нагима, мамы и папы больше нет, а родственникам отказали в попечении, ты же знаешь. Хорошо, нас хоть в городе оставили, многим вообще меняют имена и перевозят в другие города.
Нагима вновь заплакала. Кайрат насильно впихнул в ее руки провизию и поспешно вышел за дверь. Он не хотел, чтоб сестренка видела его слезы. Вытерев наспех глаза рукавом, он направился к себе. Но стоило выйти ему в коридор, как его встретила воспитатель детдома. Тамара была женщиной за пятый десяток лет, однако доброты в ней не было ни капли. К подопечным она относилась как к отребью, что в целом не было чем-то удивительным для детских домов. В их глазах это были потенциальные враги народа, которые рано или поздно встанут на кривую дорожку. Их не воспитывали, их приручали словно диких зверей. Ломали мышление, подавляли все личности и характер.
- Что ты здесь делаешь, Кайрат?
- Простите, Тамара Васильевна, я просто зашел к сестренке, ей плохо...
- Такой маленький, а уже нарушаешь правила, что будет дальше? Ты хочешь пойти по стопам отца и стать в будущем преступником? – с ненавистью отчитывала подопечного воспитатель.
- Тамара Васильевна, а кто больше преступник, тот, кто ворует хлеб, чтоб прокормить себя, или те, кто отобрали у детей родителей, оставив их на голодную смерть, из-за каких-то бумажек, что не понравились власти?
***
Следователь потушил сигарету, вырвав Кайрата из воспоминаний.
То есть хочешь сказать, что мое окружение подтолкнуло тебя сбежать из детдома, или все же смерть твоей сестры? Смерть сестры на совести советов. Твоя сестра умерла от болезни, а не от расстрела, партия тут ни при чем. То есть, по-Вашему, товарищ следователь, если бы я столкнул Вас с обрыва, то я был бы не причем, Вас убила гравитация и камни, что так неугодно оказались внизу? Вы сломали ее жизнь, проломили огромную дыру в душе маленькой девочки, а ее хрупкое тело не выдержало дальнейших испытаний голодом и воспитанием. Но ведь теперь ты просто пишешь стихи, это бумага и слова, чем это тебе поможет. Не мне, а всему народу. Это не просто слова, за этими строчками – жизнь, жизнь моя и всех моих единомышленников, всех, кому небезразлична судьба ущемленного народа, и если я не прав, то за что многих расстреляли? За стихи, бумагу и слова? Но ты-то пока еще жив. Не Ваша заслуга. Я расскажу Вам небольшой секрет. Все, кто выжили в детских домах вроде этого, выжили назло Вашей системе. Таких как мы ждут ссылки и тюрьмы, но мы живем назло Вам. То есть ты выжил назло? Когда меня сослали в Сибирь, там таких как я было много, около тридцати мужчин и женщин. Была лютая зима. Грузовики въехали в поселение, куда ссылали заключенных со всего Союза. Нас выгрузили на улице в мороз и оставили стоять там. Нас должны были встретить, но вот почему-то не встретили. Настоятели поселения выжидали, они пытались сломать нас, и держать нас в холоде было лишь первой частью этой пьесы.
***
Мужчины и женщины стояли, оглядываясь по сторонам, на таком холоде было достаточно пары тройки часов, чтоб люди умерли от обморожения. Понимая, что их не торопятся встречать, вновь прибывшие словно пингвины прижались телом к телу, пытаясь сохранить тепло. Прошел час, но их окружали лишь темнота и студеный ветер. Идти куда-либо было верной смертью, оставалось лишь стоять и ждать. Группа услышала хруст сугробов, и в темноте появилось около четырех десятков мужчин, в руках у них были палки и дубины. Второй этюд – избить вновь прибывших, отобрать то малое, что у них есть. Урки шли как на свежее мясо, для них это было традицией – прийти и унизить и без того сломленных людей, оторванных от их семей и домов, отправленных неизвестно куда и обмороженных на холоде.
План был прост и работал как часы – разрозненных несчастных отдавали на растерзание уркам, но в этот вечер произошло небывалое. Кучка азиатов, встав в круг, спрятала женщин в центре и дала отпор нападавшим, которые привыкли избивать молящих их на коленях о пощаде людишек. Была бойня, однако прибывшая группа азиатов дралась не на жизнь, а насмерть, даже женщины не оставались в стороне, с яростью нападая словно раненый зверь, которого зажали в угол. Снег был залит кровью и завален трупами, оставшиеся урки бежали в разные стороны. Прибывшие ко второму часу настоятели явно не ожидали подобной картины, от тридцати прибывших четверо были мертвы, остальные – сильно избиты, но готовы к любым продолжениям, больше десятка бездыханных нападавших более чем красноречиво указывали настрой вновь прибывших.