Когда она проснулась вечером, ей стало немного лучше. Она даже смогла поесть – несколько ложек супа, который Роман приготовил.
– Вкусно, – похвалила она. – Ты становишься неплохим поваром.
– Учусь у лучших, – улыбнулся он. – Ты меня многому научила.
– Рада, что хоть что-то оставлю после себя, – она отложила ложку. – Прости, больше не могу. Нет аппетита.
– Все в порядке, – он отставил тарелку. – Хочешь чего-нибудь? Воды? Чаю?
– Хочу на крыльцо, – сказала она. – Посмотреть на звезды.
Роман помог ей одеться и осторожно вывел на крыльцо. Она была такой легкой, что казалось, ветер мог унести её. Он усадил её в кресло, укутал в плед, хотя вечер был теплым, и сел рядом.
– Они кажутся такими далекими, – прошептала она, глядя в небо. – Но на самом деле мы часть их. Наши атомы родились в звездах, и когда-нибудь вернутся туда.
Роман держал её за руку, чувствуя, как слабеет её пульс.
– Я люблю тебя, – сказал он.
– И я тебя, – её голос был едва слышен. – Найди других. Не оставайся один. Человек не должен быть один.
Это были её последние слова. Она умерла тихо, глядя на звезды. Роман сидел рядом с ней до рассвета, держа её руку, которая постепенно остывала.
Утром он похоронил Яну в саду, под яблоней, рядом с могилами родителей. Не было священника, не было прощальных речей – только он и тишина утреннего сада.
Он завернул её тело в белую простыню, осторожно опустил в могилу, которую копал всю ночь, и бросил горсть земли.
– Прощай, – прошептал он. – Я найду ответы. Обещаю.
Когда могила была засыпана, он установил крест, который смастерил из двух досок. На перекладине вырезал её имя и даты жизни. Потом долго стоял, глядя на три креста, чувствуя себя опустошенным…
Вернувшись в дом, он впервые за долгое время почувствовал себя по-настоящему одиноким. Тишина давила на уши, а пустота в груди казалась бездонной.
Он сел за стол на кухне и увидел книгу, которую Яна читала последние дни – «Историю» Геродота. Открыв её, он увидел закладку – лист бумаги, на котором она написала несколько строк:
«Рома, если ты читаешь это, значит, меня уже нет. Не грусти слишком долго. Помни, что я была счастлива с тобой – по-настоящему счастлива, даже в конце мира. Найди ответы. Найди других. И помни – все, что имеет начало, имеет и конец. Но после конца всегда приходит новое начало. Я люблю тебя. Яна».
Роман прижал записку к груди и позволил себе заплакать – впервые с тех пор, как она умерла. Он плакал долго, выплескивая всю боль, весь страх, все отчаяние.
Когда слезы иссякли, он пообещал, что найдет ответы. Он поймет, что происходит. Ради Яны. Ради родителей. Ради всех, кто умер.
Но сначала ему нужно было выжить.
Глава 6. Босс
Роман проснулся совсем разбитым, с трудом встал с постели и подошел к окну: на улице рассвет медленно окрашивал небо в бледно-розовые тона. Горло саднило, голова гудела, а в груди что-то надсадно хрипело при каждом вдохе. «Как-то быстро я заболел, — устало думал Роман, — видимо, смерть Яны совсем истощила ресурсы организма».
Роман открыл шкафчик с лекарствами. Жалкие остатки когда-то внушительного запаса: полупустой пузырек аспирина, несколько таблеток активированного угля, бинт и йод. Не то, что могло бы помочь при серьезной инфекции.
Выбора не было — придется идти в город, искать аптеку, которую еще не разграбили. Мысль об этом вызывала тревогу. После того, как основная масса населения вымерла, оставшиеся долгожители превратили город в опасные джунгли, где царил закон силы.
Роман собрал рюкзак, кинув в него несколько банок консервов для возможного обмена. Накинув куртку, он вышел из дома, тщательно заперев дверь.
Улицы города были пустынны. Ветер гонял обрывки газет и пластиковые пакеты, шелестел в зарослях бурьяна, захватившего некогда ухоженные газоны. Природа стремительно возвращала себе территории, отвоеванные человеком.
По мере приближения к центру признаки запустения становились все очевиднее. Брошенные автомобили, разбитые витрины магазинов, стены, исписанные граффити — послания последних обитателей этого умирающего мира.
Роман двигался осторожно, избегая открытых пространств и держась в тени зданий. Он знал: за ним могут наблюдать десятки глаз из окон верхних этажей или темных подворотен. Город принадлежал теперь тем, кто был достаточно жесток или хитер, чтобы выжить.