Сумерки медленно надвигались на горы. Цедро дал шпору коню и помчался вслед за отрядом. Поднимаясь зигзагами на гору, он выехал еще на один изгиб дороги. Там лежала деревушка из нескольких десятков каменных домиков. Солдаты уже спешились и разжигали костер, таская отовсюду дрова и сухой ослиный навоз. Кшиштоф в какой-то пустой конюшне поставил лошадь в стойло и пошел за деревню, чтобы еще лучше осмотреть окрестности. Он приблизился к скалам, граничившим с засеянным полем, и остановился вдруг в изумлении. Прямо перед ним спускалась отвесная стена, а от подножия ее уходил в бесконечность – океан.
Багровый диск солнца быстро спускался за вздымавшуюся высокую грань. Там, далеко, там, в бесконечности, там, куда не достигает взор, – тоже океан… Необъятный темно-синий простор его, изрытый серыми бороздами, расстилался во всю ширь, тянулся до горизонта. Быстро пропадали краски, которые так радовали глаз, и, сливаясь с волнами, оставался лишь вестник ночи. Оттуда, где тонуло солнце и пылала еще багряная заря, струился поверх вод белесый, холодный и тусклый отблеск неприятного оловянного цвета. В волнах, которые катились оттуда, уже не преломлялись краски заката и тени. Тяжелые, однообразные, они словно были отлиты из мертвого металла. Все быстрей и быстрей набегали друг на друга валы, сшибались и без конца пожирали друг друга.
В широком устье пограничной реки Бидассоа, защищенном мысом святой Анны с зубчатыми и скользкими скалами, а с испанской стороны мысом дю Фигье, волны медленно набегали на низкие песчаные отмели, безустанно и неприметно подкатываясь под самые стены Фуентеррабии. Желтые низины и изрезанные берега на глазах исчезали, таяли, пропадали. Вскоре они слились с морем. Французская крепость Андей по ту сторону залива виднелась уже как будто на самом берегу моря, а меж тем совсем еще недавно она высилась посреди широкой равнины. Над зеленоватой скатертью вод с криком носились чайки. В скалистых заливах, в желтых бухтах, меж известковыми уступами прибрежных скал, ощерившихся источенными зубцами, разливался неподвижный туман. Нигде ни веселого паруса, ни беспокойных взмахов весла…
Кругом только мертвенно-серые скалы, выветрившиеся от времени и непогоды, размытые водой, скважистые, как сухая губка. В бесплодном массиве их, в отвратительных трещинах блестели при свете зари белые прожилки мрамора, горного кристалла или солончака, рельефные, как сетка стеблей и плетей давно высохших и отмерших морских растений. В расселинах, трещинах, скважинах и недоступных пещерах последние отблески еще яркой зари догорали в затхлой, мутной и гнилой воде, питающей желтые мхи и серые водоросли. Далеко от берега и скал высились в море одинокие утесы, зубчатые рифы и надводные камни. В сумерках казалось, что это шершавые панцири исполинских черепах, что это спящие крокодилы, что это трупы убитых и поваленных слонов, гиппопотамов или носорогов с вытянутыми лапами и свившимися в клубок хоботами, шеями и головами. Ближе к суше двигались с берегов на море как бы поверженные в прах башни замков, угрюмые руины храмов, разрушенных во время нашествия варваров. Словно замахнувшись на море, стояли утесы с острыми шпилями и ребристые скалы, то ли секиры, то ли уродливые молоты и пилы кочевавших на заре истории племен, то ли острия дротиков, долота, вилы, багры…
Белый, светозарный, резко очерченный рог молодого месяца выплыл из-за гор и над пучиной океана сеял свой свет, распыленный, рассеянный, бледный, на могущественный простор водной глади. Медленно угас последний отблеск дня…
Спускалась темная ночь. Зашумела незримая, грозящая смертью пучина. На беспредельную гладь скользнул серебристый луч, прорезав как бы дорогу, как бы прямой путь в таинственную и неизведанную тьму океана. Этот путь проследила вдохновенная мысль человека, сама обманчивая, как таинственная пыль лунного света. Она проследила его до открытого моря, до уединенного слияния вод. Замерла в испуге между бездной небес и пропастью океана, кольцом охватившего мир. Морские глубины под океанской гладью – в шесть верст от поверхности до дна. Над ними темная ночь.
Но стоит только блеснуть слабому и все-таки жадному лучу месяца, как зашевелятся воды! На безмолвной поверхности, неподвижно простершейся над бездной, встанет огромный вал. Живая волна поднимется из пучины. Вот она плещет о воду жабрами, бьет хвостом. Острая морда ее смеется в красивом сиянье вечной Селены, сгибается толстая шея, спина покрывается космами пены. Вырвавшись из глубин, она вытянулась вверх так. что тяжесть ее скользкого тела стала равна силе притяжения слабых лучей. Всколыхнулось все ее огромное тело, чудовищные лапы, огромные брюшные плавники прыгнут сейчас, и всем своим страшным корпусом она ринется вперед и поскачет за белым рогом месяца.