Кшиштоф не мог уже сейчас вспомнить ее лицо. Оно стало как бы сонным видением. Оно стало смутным, как воспоминание старика, неуловимым, как призрак белых роз в ночной тьме.
Юноша осторожно поднялся. Высоко пристегнул саблю… Вытянул руки, чтобы удержать легкое виденье… На цыпочках спустился он к бассейну. Вот перед ним уже сонные кусты роз. Легким ароматом повеяло на него из тьмы. Ему казалось, что это невидимая голова легла ему на грудь, что это чьи-то благоуханные руки обвили его шею. Бессонные белые розы рыдали перед ним в ночи. Руки его сами коснулись влажного куста, его колючих веток, волосков холодных листьев. Он ломал ветки, отягченные цветами, царапая себе руки, раздирая и раня пальцы. Нарвал такой большой букет, что едва смог обхватить его окровавленной рукой. Медленно, пряча за спиной сорванный букет, пошел он к костру. Часовой наставил штык и ворчливо, как медведь, спросил пароль. Кшиштоф ответил, не глядя, и вышел на улицу. Она вся пылала от сторожевых костров, разложенных посреди улицы Сан Энграсия через каждые двадцать – тридцать шагов. Часовые, как маятники, расхаживали взад и вперед между кострами. Солдаты, поддерживавшие огонь, таскали из домов мебель и деревянную утварь. Они беспрерывно бросали ее в пламя. Ярко вспыхивали подлокотники, спинки и карнизы резной мебели красного и эбенового дерева и мореного дуба, добытых на суше и на море, быть может, во времена насилий и бурь… Трещали, рассыпая искры, драгоценные шкатулки, полные бумаг, сувениров, семейных реликвий. Тлели, распространяя удушливый смрад, древние палимпсесты, пергаменты и фолианты монастырских библиотек. Парадные двери домов были сорваны с петель, черные сени стояли открытые настежь и зияли во тьме, словно живая рана.
Переходя от костра к костру, Кшиштоф быстро произносил пароль и торопливо, поспешно пробирался за ограду францисканского монастыря. Миновав какой-то переулок, два-три дома, он остановился у входа в то здание, которое захватил накануне с кучкой разведчиков. Двери здесь тоже были сорваны с петель. Давно уже сгорели они в огне костров. В сенях какой-то пехотинец усердно рубил топором шкафы, столы и стулья. Цедро быстро прошел мимо него и по знакомой широкой лестнице взбежал на второй этаж.
Там царил глубокий мрак. Стук топора доносился снизу так, точно кто-то глухо и назойливо бил в стену. Руки Цедро касались скользких, как лед, стен. Вот дверь, ведущая на внутренний балкон третьего этажа. Он нашел ее ощупью. Нашарив старую задвижку, Цедро отогнул ее концом ножен палаша и вышел на балкон. Его ослепили огни в окнах… Огни в этих окнах! Там какие-то люди…
Тихо, как привидение, крался он по балкону, сто раз пробуя, прежде чем ступить, не скрипнет ли под ногой доска.
Юноша шел бесконечно долго… Ему казалось, что он никогда не дотащится до ярко освещенных окон… Но пол не скрипнул под его ногой, и сабля не брякнула. Наконец он достиг цели. Первое полуотворенное окно было изнутри заперто на крючок. Через широкую щель Цедро заглянул внутрь.
Он хорошо знал этот зал. На ковре около шкафа лежали убитые. Старики… Вот его «собственный» монах. Седая грива, сизый подбородок. Новая сутана! Черт возьми, новая сутана… Ни следа… Размозженные трупы старух около него.
Большая восковая свеча в углу комнаты. Около трупов два живых существа. Монах-францисканец, дряхлый как гриб, с лысым пожелтевшим черепом, голым как колено, повернувшись спиной к окну, стоял на коленях перед умершими и вполголоса бормотал молитвы.
Ближе к окну, в глубоком старом кресле с широкими подлокотниками спала doncella. Она, видно, заснула недавно. Голова ее бессильно откинулась на спинку кресла. Волосы рассыпались, распустились и клином, похожим на черный кипарис, опущенный верхушкой книзу, свесились с усталой головы. Ослабелые руки лежали на коленях. Можно было подумать, что и эта женщина не принадлежит уже к миру живых. Лишь дыхание прелестной груди под черной одеждой свидетельствовало о том, что она жива.
Кшиштоф просунул руку между створками окна и откинул крючок так тихо, что не произвел ни малейшего шума. Он распахнул обе створки.
Он увидел теперь его весь, этот зал, как призрак, рисовавшийся его воображенью, окинул взглядом всю картину. Он не мог бы сказать, как долго простоял он под окном, погрузившись в размышления. Ни малейший шорох не нарушал тишины. Изредка только потрескивал фитиль свечи… Старый монах, видно, задремал, склонив голову на руки, которыми он оперся об аналой.