Идя по плотинам вдоль шлюзов, между зловонными каналами, князь ни в одном форту не мог найти Аксамитовского. Генерал Бортон приказал ему сообщить на словах начальнику польской батареи, что завтра все предместье Сан-Джорджо будет без выстрела сдано неприятелю. Гарнизон уйдет ночью, без шума. Все силы надо напрячь для защиты Мильоретто. Явившись на флешь, выдвинутую впереди всей системы окопов, бастионов, реданов, куртин и люнетов, он нашел огромные перемены. Все каменные укрепления Мильоретто были наполовину разрушены, палисады сгорели.
В момент, когда явился князь, Аксамитовский спал мертвым сном после нескольких дней и ночей непрерывных боев. Офицеры и канониры были так утомлены, что дремали стоя, полулежа, перевесившись через лафеты, повозки с пороховыми ящиками и пушки. Надвигалась ночь. При последних отблесках дня вблизи была видна самая широкая гать, поворачивавшая в сторону Минчо. Озеро Пайоло, превращенное теперь в болото, посредине которого лениво струилась гнилая речушка, все покрылось необозримыми зарослями светло-желтого, вечно шуршащего камыша, рогоза, аира и ракитника. Повсюду слышалась там песня скворцов. Плотина, ведущая через болото к деревушке Черезе, по ту сторону озера, видна была на всем своем протяжении.
Князь, однако, был так утомлен, что едва замечал, едва сознавал, где он. Он все время повторял про себя приказ и ждал. Он напрягал все силы, чтоб устоять на ногах. По деревянным ступенькам князь поднялся на banquette, насыпь у внутренней крутости бруствера, куда становятся защитники крепости, чтобы стрелять поверх бруствера. Он стал прохаживаться от одной пушки к другой. Эти угрюмые, усталые бронзовые орудия, казалось, дремали в эту минуту так же, как люди. Князь почувствовал, что бодрствует здесь только он один. Заливная песня скворцов обратилась в неистовый гомон. Рои комаров кружились и облепляли лицо. Мерзкие мысли лезли в голову. Пока князь разгуливал, выставляя голову поверх hauteur d'appui,[271] и предавался самым мрачным мыслям, ему доложили, что командир проснулся и ждет.
Князь отдал рапорт и попросил разрешения пойти отдохнуть. Аксамитовский, услышав ужасное сообщение, схватился за голову и с минуту сидел без движения. Тут он вспомнил о просьбе князя и проводил его в барак, в глубь ближайшего bonnet de prêtre, где перед этим спал он сам. Гинтулт прикорнул на смятой постели и тотчас же заснул. Ему снились страшные сны, каких люди не забывают всю жизнь, сны, в которых заключен свой особый мир, правда, известная только нам одним, и воистину явления нездешние. В этом памятном сне князь пережил какую-то другую жизнь, от начала ее до конца. Он запомнил лишь некоторые очертания, обрывки, проблески виденного мира и общий туманный его облик. Несколько раз обрушивались на грудь его страшные снаряды. Они шлепались, вылетая из темноты, сначала на землю, как чугунные ядра, а потом проносились мимо самых ушей, словно огромные майские жуки, небывалой величины скарабеи. Ощущение их полета, прикосновение к лицу их шершавых крыльев были нестерпимы. Сквозь сон, со стоном, застревающим в горле, убегал он, зная наперед, что крылатое ядро опять упадет, отскочит от земли и подпрыгнет вверх…
Вдруг этот кошмар, страшнее которого нет ничего на свете, был прерван неистовым криком, стонами, лязгом оружия. Князь, пробужденный от крепкого сна, очнулся, но не мог понять, где он и что с ним. В малярийном забытьи он сидел на постели и смотрел в пространство. В фасах и фланках шанца, особенно в углах бастиона, он увидел толпу артиллеристов, борющихся, точно во время гимнастических упражнений. Солдаты огромного роста перелезали через бруствер и, поражаемые насмерть штыками, шомполами, банниками, рвались к орудиям. Гинтулт не мог понять, что это за люди. Он видел npji свете огня их низкие, черные шляпы с белой выпушкой, белые с темными нашивками мундиры, широкие красные пояса, темные рейтузы и черные гамаши.
– Гулаи! Бей их, бей! – кричал тут же возле него какой-то унтер-офицер, мчась вперед со штыком.
«Полк Франца Гюилей», – подумал князь, теперь только сообразив в чем дело.
Тем временем все орудия были уже захвачены неприятелем. Австрийская пехота, которую вел на приступ полковник Ридт фон Латерман, рвалась со всех сторон в окопы. Огромного роста австрийский канонир, в темно-песочном мундире, обухом молота забивал гвоздь в запал гаубицы.
Но одновременно в узкий проход окопа железной, хоть и неслышной поступью не вбежали, а буквально ворвались как пантеры, польские солдаты. Князь вскочил, – нашел свою шпагу и побежал вместе с ротой польских гренадер. Широкие штыки кололи австрийцев. Сомкнутым строем гренадеры опрокинули ближние ряды неприятеля. Но в окоп продолжали врываться новые ряды. Солдаты уже не кололи штыками, а пустили в ход приклады. Разъяренная горсточка хватала врагов за горло. Сброшенные во тьму через вал окопа, австрийцы тонули во рвах. Солдаты дрались врукопашную, разрывая оружием мундиры. Росла груда трупов и раненых. Наконец шанец был опустошен. Враги погибли или были отброшены. Рота гренадер быстрым шагом вышла через горжу и утонула во тьме.