Затем кто-то по-немецки спросил, как вел себя «вновь прибывший». Чей-то голос ответил, что мужественно.
Послышался голос майора, произнесшего по-польски:
– Проводите его под стальной свод…
Рафал услышал лязг множества шпаг, ударяющихся одна о другую, и, согнувшись, прошел по кругу под этими лязгающими шпагами. В конце пути он опять поклонился. Майор заговорил в третий раз.
– Проводите его в то страшное место, к которому мы сами приближаемся с трепетом. Прикажите ему испытать действие пылающего огня. Да, братья! Пусть узнает он силу всех стихий, и если дрогнет, сбросьте его в бездну, которая его окружает!
Рафал почувствовал сначала, что около его лица пылает сухая смола, а затем с двух сторон на него дует ветер из мехов. Спустя некоторое время его опрокинули на тачку и повезли по неровной поверхности. Наконец на минуту его оставили в покое, и он занял место в конце ряда людей, подвигавшихся все время куда-то вперед.
Наконец он услышал голос майора:
– Прикажи ему опуститься на левое колено, положить руку на евангелие и дай ему в руки циркуль. Пусть приложит острие его к своей груди…
В эту минуту Рафал в первый раз почувствовал невыразимый, панический страх. Он слушал мягкую речь мастера, объяснявшего ему важность данной им присяги… Заколебался. Еще минута, еще мгновение – и он вскочит с пола, сорвет с глаз повязку. Прочь! Он весь облился холодным потом…
В это время раздался стук деревянного молотка и заставил его забыть о своем намерении. В ту же минуту Рафал почувствовал на темени холодное прикосновение остриев множества шпаг. Это прикосновение точно прибило, пригвоздило его к земле. Все его намерения развеялись в прах. Над самой его головой послышался мягкий, ласковый голос князя Гинтулта, читавшего слова присяги. Рафал до глубины души обрадовался, как в тот момент, когда увидел, что спасет Кшися Цедро. Он стал повторять за князем чужие слова с таким же глубоким, ужасным и в то же время влекущим непониманием, с таким же безумным, смертельным страхом, от которого спирает дыхание в груди, как в Сандомире, когда ему пришлось первый раз исповедоваться.
– Клянусь, – повторял он за князем, – перед всевышним строителем мира моим спасением и моей неза-пятнанной честью, что с величайшим тщанием буду хранить тайны братства. Клянусь, что, доколе жив, не допущу разглашения этих тайн, не допущу, чтобы они стали известны всем, будучи написанными, высеченными резцом или разглашенными другим каким-нибудь способом. Кроме того, клянусь и обещаю с величайшим благоговением соблюдать все статуты высокочтимого братства, а если понадобится, пролить кровь свою за него. В случае если преступлю их, позволяю, чтобы мне перерезали горло, вырвали и бросили в морскую пучину сердце и внутренности, а тело сожгли, и ветер чтобы развеял мой прах. Да поможет мне всевышний строитель мира! В подтверждение своей присяги целую слова моего спасителя…
Едва только новый каменщик произнес последние слова, мастер проговорил:
– Брат посвящающий, приблизь чашу для крови!
Рафал почувствовал, что возле него стоит князь и что это его называют братом посвящающим. К груди Рафала приставили холодный медный сосуд. В ту же минуту он услышал голос майора, которого мысленно называл уже великим мастером. Мастер приставил острие циркуля к левой стороне груди нового ученика и проговорил по-немецки:
– Во имя всевышнего строителя мира…
Он сильно нажал на циркуль и, повысив голос, продолжал:
– Im Namen der gesetzmäßigen verbesserten und vollkommenen St. Iohannis-Loge, genannt «Zum goldenen Leuchter»…[327]
Он в третий раз нажал на циркуль и проговорил:
– В силу доверенной мне власти, с разрешения всех братьев, принимаю тебя в качестве ученика-каменщика. Встань. Ведите его на запад.
По обеим сторонам ученика опять очутилось два человека.
– Брат блюститель! – проговорил мастер. – Спроси его, желает ли он увидеть малый свет?
– Желаю, – ответил Рафал.
Он услышал, как гасят кругом огни и задувают пылающую смолу, как чадят свечи. В ту же минуту он услышал, что все направляются к нему, и почувствовал острия всех шпаг на своей груди. Meister vom Stuhl[328] проговорил, ударяя молотком:
– Брат блюститель, дай ему малый свет.
С глаз Рафала немного сдвинули повязку.
Он увидел пламя спирта, горевшего на возвышении, где сидел мастер. Лицо майора, которое время от времени освещалось мигающим пламенем, являлось как бы в туче. Послышался второй удар молотка, и повязку сдвинули еще выше. Когда должен был раздаться третий удар молотка, мастер проговорил грозные слова таким негрозным голосом, что Рафалу стало весело и захотелось пошутить: