Светало, когда Рафал очнулся от глубокого сна весь во власти жуткого чувства. Он рванулся, чтобы вскочить с земли, но тут же понял, что связан. Правой рукой он хотел достать из-за пазухи кинжал, но не мог шевельнуть ею. Он почувствовал, что кинжала нет. Привязанный к стволу ели, Рафал лежал ниц на земле с руками, связанными веревкой в локтях и кистях, и ногами – в коленях и ступнях. Когда он ощутил это еще в полусне и только начал сознавать, что с ним творится, он услышал вдруг отчаянный стон Гелены. Рванувшись изо всех сил, он изогнулся, как змея, и с трудом повернул голову.
При свете пылающего костра Рафал увидел банду разбойников, человек семь или восемь. Онемев от ужаса, не веря себе, он впивался глазами в эту картину и не мог примириться с тем, что это явь. Как во сне, смотрел он на высокие шапки разбойников; один из них прицепил к своей шапке лисий хвост, другой – крыло, вырванное у подстреленного орла, третий – клыки и пасть медведя, четвертый – волчьи когти… Не веря своим глазам, он смотрел на их оружие: ятаганы, ружья с серебряной и медной насечкой, топорики за поясом, тяжелые дубинки в руках, на черные, засаленные рубахи, красные штаны, расшитые широкие пояса, богатые кафтаны…
Рафал рванулся вдруг с такой силой, что веревки врезались в тело и хрустнули кости. Он увидел, как разбойники рвут из рук друг у друга Гелену. Дикий рев, словно острый нож, раздирал ему грудь; ослепнув, он бился головой о ствол ели, глаза вышли у него из орбит. Гелена звала на помощь. Он увидел, как один из разбойников повалил ее наземь. Он видел, как она бешено, яростно защищалась зубами, как руки разбойника срывали с нее платье, рвали на ней сорочку и, наконец, как случилось нечто самое страшное, что он мог увидеть на свете… Потеряв рассудок, он грыз зубами камни, захлебывался от бешеного крика, от звериного рева, от безумного воя «Тело его извивалось в путах, ногти вонзались в скалу. Кто-то сел ему на спину и сильной рукой прижал голову к земле. Он не слышал больше ничего и не мог ничего видеть. Кровь ударила ему в голову, мозг пылал. Ему удалось поднять голову. Он заметил, что Гелена вырвалась из рук второго разбойника, который под хохот банды хотел снова повалить ее наземь. Он вздохнул с облегчением, когда, полунагая, окровавленная, она вмиг прыгнула на самый высокий, выдавшийся вперед зубец утеса, а оттуда ринулась в пропасть.
Власть сатаны
Был уже белый день, когда Рафал пробудился от кошмарного сна. Долго лежал он без движения, не в силах пошевелить ни рукой, ни ногой, не в силах поднять веки. В одно мгновение он вспомнил, что над ним стряслось… Но когда он окинул прошедшее умственным взором, то открыл глаза, чтобы посмотреть, где же он, с таким глубоким равнодушием, что нимало не опечалился бы, узнав, что он умер. Он увидел глубокую яму в скале, темную и уютную. Огромная каменная глыба выступала навесом над этим прекрасным и теплым пастушьим приютом. Под головой у Рафала лежала большая охапка собранного мха, укрыт он был просторным разбойничьим кафтаном. Светило солнце, и зеленые уступы скалы, плавно спускаясь вниз, ласково улыбались. Когда, подняв голову, он откинул коричневый кафтан, то увидел, что на нем надет какой-то потешный наряд – красные узкие штаны и расшитая безрукавка. Рядом с постелью лежал острый, изогнутый, как турецкий ятаган, нож с рукоятью тисового дерева, окованной медью. Тут же лежала придвинутая к нему тонким концом ясеневая палица с шарами на толстом конце, которой с размаха можно было убить лошадь. Рядом лежали две большие лепешки, овечий сыр и стояла пузатая безобразная бутылка, в которой было немного вина. Рафал почувствовал, что голова и тело у него забинтованы, и, ощупав их руками, понял, что голова у него обмыта и раны перевязаны чистыми тряпками.
Он попробовал встать, но как только пошевелился, впервые ощутил, что Гелены нет. Бремя страдания отягчило его, словно камень свалился, нависший над входом в пещеру. Рафал лежал без протеста, разбитый, раздавленный этим мучительным бременем. Долго это тянулось, так долго, как только могут выдержать чувства. Но по прошествии какого-то времени мука стала преображаться и утончаться. Она не желала больше оставаться жалким камнем, который давит лишь своей слепой и бессмысленной тяжестью. Она стала как бы человеком, презренным и хитрым. Две руки выросли из каменного ее тела: воспоминание и греза. Обняв ими голову страдальца, к которому вернулось сознание, она стала ровно и плавно качать ее, обращая его взор то к ушедшему счастью, то к будущности, утопавшей в тумане грез. Между обоими этими движениями она, как безжизненный маятник, из железного нутра, издавала сухой, тикающий звук, ужасный в холодной свой плавности, мягкий и размеренный: ее нет…