– Давай сюда! – крикнул ему Цедро. – Слуга выбросит…
– Нет!
– Тогда давай, я сам…
– Нет, это только я могу сделать, – прошептал Рафал с болезненной иронической улыбкой. – Это моя прежняя жизнь. Только я сам могу отбросить ее прочь…
Он встал из-за стола и вышел во двор. Обойдя корчму, он увидел навозную кучу и бросил туда свой отвратительный сверток. После этого Рафал прислонился к стене и многое за короткий миг передумал. Все время он чувствовал свою измену, которая, словно гранитная глыба, давила ему грудь. Он хотел встряхнуться и поверить, что близится покой, но мог это сделать лишь в той степени, в какой больная рука может сдвинуть гранитную глыбу. Тяжело вздохнув, он вернулся к товарищу. Тот собирался уже в путь.
– Ты говорил мне, – сказал Цедро, – что идешь по направлению к Кракову. Я еду прямо в Тарнов, к себе. Краков объезжаю. Но если тебе нужно, давай покатим в Краков.
– Упаси бог! – воскликнул Ольбромский. – У меня нет ни малейшего желания видеть Краков.
– Скажи мне… или нет, потом, то есть… не хотел ли бы ты вернуться домой, в Тарнины?
Рафал глубоко задумался.
– Правду сказать, – медленно произнес он, – я ничего не хотел ни сегодня, ни вчера, ни третьего дня… я думал только о том, как бы не умереть под забором с голоду…
– Помилуй!
– Конечно… надо будет поехать домой.
– Послушай!..
– Хотя в таком необычном костюме возвращаться в родной дом… Брр!
– Вот то-то и оно, вот то-то и оно! – торопливо воскликнул Кшиштоф.
– Но что же мне делать? Я ведь как труп. Я перенес очень тяжелую болезнь…
– Я так и думал. Послушай, поедем ко мне.
– Как? В Ольшину?
– Не в Ольшину, а прямо ко мне. У меня есть свое собственное именьице.
– Свое собственное?
– А как же? Стеклосы!
– Помилуй! Мне стыдно возвращаться в родной дом, а как же я поеду к тебе! Что скажет твой отец, когда увидит меня?
– Прежде всего мы поедем в Тарнов. Там ты превратишься в записного франта. Нужно только, чтобы не знал никто из прислуги. А что касается отца, то поверь мне, он примет тебя, как родного сына. Ведь мы друг другу, кажется, сродни. Словом… Рафал, я тебя умоляю.
Он произнес эти слова своим прежним, детским, сандомирским голосом.
– Я рад всей душой, но подумай только…
– Я все взвесил. Говорю тебе, у меня свое собственное именьице… Когда я приезжаю из Вены, я живу там и делаю все, что мне заблагорассудится…
– Когда ты приезжаешь из Вены… Ты, что же, постоянно живешь в Вене?
– Постоянно? Почти…
– Что же ты там делаешь?
– Что делаю?… – Он потянулся с горькой улыбкой. – Делать ничего не делаю, но… ищу…
– Что? Невесту?
– Пока, к счастью, еще не невесту. Хотя скоро и это свалится на мою голову.
– Как так?
– Пока я, видишь ли… ищу связей, чтобы добиться камергерства…
– Ты шутишь!
– Да, à propos…[353] До нас дошли слухи, что ты живешь в Варшаве, бываешь в лучшем обществе. Кто-то даже говорил, что ты принадлежишь к компании «под бляхой».
– Да, да… Я жил в Варшаве… Но это дело прошлое.
– А не думаешь ли ты вернуться туда когда-нибудь?
– В Варшаву? Никогда! – с угрюмой решительностью воскликнул Рафал, вспомнив князя Гинтулта, масонов и их великого мастера.
Только теперь он подумал о том, что возвращение в Варшаву и вообще в пределы Южной Пруссии угрожает ему тюрьмой или, по меньшей мере, следствием по поводу гибели пани де Вит. А при одном воспоминании о тюрьме кровь стыла у него в жилах. Да, да! Скрыться в захолустное имение товарища, зарыться в глушь, как загнанному зайцу прижаться к земле в ложбине между полями. Не знать ни о чем, ни о чем… Он поднял глаза на Кшиштофа и сказал:
– Если только тебе это будет удобно, то я с удовольствием, с превеликим удовольствием поеду к тебе.
– Voilà![354] Вот это я люблю. Яцек, запрягать!
Вскоре запряженные цугом каштановой масти лошади мчали удобную коляску по той же большой дороге в даль, скрывавшуюся за синими лесами. Ольбромский получил теперь тс, чего так жаждал: он ни о чем не думал. Он кутался в бурку друга, защищавшую его от дождя, который в этот день был его личным врагом. Он не испытывал ни голода, ни жажды. От мерного, приятного движения исчезала страшная усталость.
Собирался дождь, и легкие капли время от времени скользили по лицу. Все крепчал свежий ветер. Только теперь, оказавшись во власти новых впечатлений, Рафал начал понимать, как он был несчастлив. Он смотрел на тропу, бежавшую вдоль грязной дороги, и видел на ней себя. Он чувствовал, как ступают по твердой земле его натруженные ноги, обутые в рвань, которую он выпросил в тюрьме. Он глядел на глинистые канавы и видел там места, где отдыхал. Он глядел вдаль и видел свои низменные, жалкие, мерзкие чувства, гнойные эти лохмотья. В его душе поднимались беспримерный гнев и бунт. Всеми силами души искал он виновника, жертву…