– Через каких-нибудь два часа…
– Что вы говорите, княжна? – прошептал он побелевшими губами.
– Я так нелюбезно должна напомнить вам об этом… Через каких-нибудь два часа вы оба уйдете отсюда.
– Я предпочел бы умереть здесь, а не на реке.
Их разделил плавный, упоительный танец. Она отошла, приседая, с улыбкой на чудном лице. Только легкий румянец… Но через две минуты танец снова вернул ее ему. Тогда из глубины своего мятущегося в оковах сердца он прошептал:
– Княжна…
– Как вы сказали?
– Княжна…
– Я, сударь, уже не княжна. Давно миновали те времена…
– Давно миновали те времена, и только мое несчастье…
– Какое, сударь?
– Я люблю вас… Безумно, отчаянно! Я умираю от тоски по вас… княжна!
Она, как того требовал танец, грациозно присела перед ним, сделала очаровательный реверанс и оставила его с другой, с дамой, которую он себе выбрал. Он легко скользил по паркету с улыбкой на плотно сжатых губах. Взор его туманился, и кровь холодела в жилах. Ему казалось, что никогда уже не придет та минута, когда он снова сможет коснуться ее руки. Ему чудилось, что гаснут огни, что молкнет музыка и все останавливаются вокруг в изумлении. Тянулась минута ожидания. Сотни веков заключались в ней. Дама что-то ему говорила, и он весело ей отвечал. Деланная веселая улыбка застыла на его лице.
Нет, не приходит… Музыка увлекает ее, веселая, как радостный смех. Неужели она больше уже не придет? Неужели он больше никогда не ощутит ее ладони в своих руках, не заглянет с восторгом в лазоревые глаза? Новой волной обдала его музыка, словно понятный сердцу язык, обращенный прямо к нему. Совершенно этого не сознавая, он правильно выделывал фигуры танца.
Наконец…
Он узнал ее по лазурному облаку, которым она всегда была окружена для него. Он узнал ее по запаху волос и по шелесту одежд. Сам он не мог поднять глаза от земли. Он видел ее ножки в белом атласе и белые ленточки, крест-накрест обвивавшие их. Вот он держит в своей руке ее руку, неподвижную, длинную, трепетную, мягкую и нежную, как букет никнущей резеды. Он все еще не может обнять глазами ее фигуру, они не видят. Только душа его упивается ею, как упивается ночным туманом цветок.
Вот она говорит ему тише шелеста шелка:
– Я не должна была…
– Что, княжна?
– Я не должна была позволить вам, сударь, даже на один час остаться в этом доме. Только из высоких побуждений…
– Еще только каких-нибудь два часа… Я тотчас уйду, и уже навсегда.
– Да, навсегда.
– Ни единого слова жалости…
– И вы говорите о жалости, дерзкий, который осмелился…
– Княжна, княжна… Я любил вас больше жизни. Вот почему… Я только это хотел вам сказать…
– Все уже кончено.
Она снова отошла. Как ароматным фимиамом обдал его звук этих слов: «Все уже кончено». Что могут значить эти слова? Что могут значить эти слова? Он напряг весь свой ум, чтобы постичь их смысл. Но прежде чем он успел собраться с мыслями, она, то удаляясь, то приближаясь, как того требовал танец, скользнула мимо него. Когда на один миг они снова оказались вместе, она спросила:
– Вы никогда сюда не вернетесь? Вы ведь сами сказали?
– Да, я сказал.
– Клянетесь честью?
– Как можно скорее, как можно скорее уйти – ха-ха!..
– Вы никогда не будете пытаться увидеть меня?
Он молчал.
– Говорите же…
– Я не могу этого обещать. Если останусь жив, я буду стараться тайно видеть эти места. Но об этом никто не будет знать.
– Поклянитесь, что не сделаете этого, и тогда, быть может, вы услышите о том, что в глубине души…
– Клянусь жизнью, честью, добрым именем, не могу… Я люблю вас…
– Молчите.
Спустя минуту она снова заговорила:
– Слушайте, что я вам скажу. Я хотела бы всегда вспоминать мою аллею в Грудно так, как до сих пор вспоминала. Я хотела бы всегда так же… Я люблю в себе эту страсть. Я ходила туда по вечерам, чтобы в мыслях до исступленья презирать вас за разбойничье нападение. Я ходила туда, чтобы пронзать глазами мрак и видеть как наяву ваши волчьи глаза, которые, словно иглы, впивались в меня, ваш искаженный смертельной улыбкой рот, слушать, как стучит сердце в груди… Как сейчас…
– Одно только слово…