Два раза в день поднимается прилив и носит вспененные воды, и плещет, и бьется о берега. Наступит такая же пора полнолуния, когда солнце и луна появятся на противоположных концах, и в обе стороны, каждый к себе, станут притягивать морскую пучину. Втрое больше встанет вал солнца против вала луны. Две недели трудов морей кончатся, когда разойдутся пути небесных светил и засветит молодой или ущербный месяц. Тогда разойдутся великие пути валов, растекутся они в разные стороны и смолкнет стихия. Волну, поднятую из океана луной, сомнет и усмирит власть солнца, которая сто крат сильнее власти луны.
Когда весною или осенью наступит пора равноденствия, в два раза выше поднимутся, сшибаясь, валы. Взревут волны под ударами плетей того самого вихря, который вывел их из безмолвия и небытия. На глухом прибое они покроют белой пеной утесы. Со свистом ринется вал в теснины между прибрежными скалами, распорет себе грудь о клыки одиноких утесов, ночи напролет будет шлифовать камни, которыми ощетинилось дно заливов. Пеной и стоном наполнит он пещеры скал. Закружатся водовороты морские, грозящие смертью, теченья котлом заклокочут между отвесными скалами затопленных горных цепей. Они покроют скалы, пробьют себе бреши и хлынут предательским набегом извечных, несущих бедствие сил. Самый широкий путь проложит себе могучее море, разнося с собою тьму, страх и стон к гаваням и устьям рек.
Кшиштоф Цедро стоял один в темноте и не мог отойти, очарованный бурной стихией. Он видел вблизи живые волны, о которых грезил наяву, разъяренные, свободные от пут. Они шумели перед ним, набегая издалека, словно короткий удар грома раздавался в их груди, в недрах их, когда бились они о подводные камни. Во мраке ночи виден был еще один вал.
Хребет у него изогнулся в дугу, весь в спутанных космах, как у царя зверей, когда он готовится к прыжку. Вал летел, прекрасный и страшный, вечно молодой от избытка сил. Он прыгнул через крокодилов и слонов, через гиппопотамов и носорогов, через подобия верблюдов и черепах и быстрым скачком ринулся на материк. Неистовым прибоем хлынул он в расселины скал, клокоча и плеща о них. Снежно-белой дивной метелью налетела на берег пена, выше вала хлестнула его серебряными своими плетями, а через мгновение зашипела протяжно, клокоча на обсохших плитах по склону, в размытых скважинах известняка…
Чем неотступнее спускалась тьма, тем раскатистей становился голос моря. Из дикого рева, из шумного хаоса, из криков разорванных волн, из всплесков и шороха все выше и выше поднимался один голос, словно далекое соло, словно пророчество, словно песня о минувших делах. Водная пучина несла этот псалом в сером и тусклом отблеске лунного света. Безжизненному лику луны, другая половина которой никогда не покажется земле, вещала пучина повесть о вечном труде волн. В этой песне, песне-действии, она рассказывала, как каждый день все моря по очереди показывают гладь свою мертвым очам Селены. Как покорно встают океаны со своего ложа, как носятся и бьются о материк и, снова вернувшись, уходят в пучину вереницей медленных, замирающих струй. Гремела песнь о том, как море веками сокрушает одни скалы, а другие веками творит и украшает; как одни берега раздирает когтями коршуна, а другие творит и намывает; как трудолюбиво заносит гавани, а к другим кирками пробивает ворота в растерзанной земле…
Крепнет песня. Гремит вещий голос о деяниях морей и материков.
Что такое материк, на котором человек распространил свои владения и начертал знак своей мощи?
Как плод, он зачат был в лоне океана и когда-нибудь может быть поглощен океаном. В лоне океана создавался его песок, наслаивалась глина, рождались опока и мергель, отлагались известняковые скалы, срастался в плиты гранит, лежащий на вершинах Альп и Пиренеев. Океан покрывал высочайшие вершины гор. На заре времен он родил материк, как отец рождает на свет сына. Нагого бросил его океан солнцу, луне и звездам, слабого отдал растить воздуху…
За горами
В конце мая, после трехнедельного отдыха в Байонне, уланский полк Конопки двинулся один в горы. Он шел не на Ирун, а более кратким путем, ведшим прямо в Арагонию, по древней дороге Карла Великого, через Ронсевальское ущелье.
Сразу же за Байонной полк в тысячу сабель под начальством полковника Конопки и эскадронных командиров Ксстанецкого, Клицкого и Рутье свернул налево в долину. Эскадроны подвигались на юго-восток между двумя цепями отрогов, по местности, называемой Масайе, до Хакса. В Хаксе остановились на ночь.