Он медленно подошел поближе и только тогда понял все. Руки солдату выкручивали, видно, заложив палку в том месте, где они были связаны, так как кости предплечий торчали из лопнувшего по швам мундира, как голые колени торчат из протертых брюк. Рот был заткнут кляпом из тряпки, нос отрезан, уши оторваны, в обнаженной груди виднелось около тридцати черных ран. Внутренности, вывалившиеся из живота, лежали на земле. Труп до пояса был чем-то обернут, черный дым с чадом все еще поднимался над костром, который был разложен под ногами, хотя костер этот уже погас, залитый дождем. Цедро пощупал торчавшее из-под мундира плечо. Оно было уже холодное.
Стон вырвался у юноши из груди при виде черных, чудовищно распухших от огня ног, обернутых соломой, смоченной в оливковом масле. Он тут же снял труп с перекладины и положил его на траву. Какой-то внутренний смех начал душить Цедро, когда, расставив ноги, он стоял над распростертым перед ним телом и смотрел на кляп, похожий на толстую сигару в зубах, на раздувшуюся шею, на глаза, выкатившиеся от ужасных страданий, похожие на два шарика из красного камня, на безухую голову и распоротый живот с кучен кишок, которые свешивались вниз, как богатая цепочка с брелоками. Не думая об этом, Цедро чувствовал, что смеется так же, как его верный конь, издыхавший на памплонской дороге. Он трясся от нездорового смеха, а в голове у него мелькала безумная, чуждая его душе смутная мысль, как бы итог всего того, что он видел: «Черт возьми, не всегда страдание красиво, не всегда, не всегда…»
Цедро схватил пику, которую он уронил на землю, закинул на плечи седло, ремни обернул вокруг шеи, чтобы они не мешали бежать, и, как олень, понесся дальше. На землю уже стремительно надвигалась ночь. Пеший солдат напрягал свое слабое зрение, чтобы охватить взглядом всю дорогу и не сбиться с пути. Когда сумерки сгустились и наступила ночь, путника окружил шепот, шорох и шелест деревьев, чуждый его слуху, шелест олив и платанов. Никогда в жизни он не слыхал его… Далекий плеск реки Эбро… Кузнечики стрекочут в непроницаемой тьме. Звякнет, ударившись внезапно о железо удил, сердцевидная розетка, соединяющая ремни нагрудника. Зазвенят вдруг стремена, скрипнут пряжки подпруг – и в одно мгновение волосы дыбом встают на голове. Идут! Настигают… Сердце стучит… Это ватага мужиков бежит, прячась под заборами… Закусив губы, злобно сощурив глаза, они держат колья в руках… Если бы хоть было видно! Если бы он мог хоть осмотреться, заметить этих людей! Узнать, сколько их! Защищаться, черт бы их побрал! Сумел бы ведь он защититься и умереть с честью! Но погибать так позорно, как тот, 'в руках подлой шайки, среди разъяренных зверей, которые нападают толпой… Чтобы ему часами выкручивали руки, а ноги жгли на медленном огне!
Сам того не сознавая, он шел по этим чужим местам на цыпочках, все медленней и медленней, как будто ноги у него уже были обожжены. Он чувствовал, что внутренности у него уже как будто вывалились наружу и глаза вышли из своих орбит…
– Трус, трус! – бормотал он про себя, ускоряя шаг. На минуту этот окрик возымел свое действие, но вскоре завеса расступилась, показался сожженный труп разведчика и тягостное брезгливое чувство охватило душу. Кшиштоф шел теперь тихим шагом лисы, гиены… Взором он пронизывал пелену дождя и мрака. По временам перед ним мелькали огненные призраки, словно озаренные внезапным светом молнии, или ложились плоские квадратные черные тени. Он слышал порою шум своих шагов, десятикратно повторенный эхом, и ему казалось, что это его догоняет уже ватага мужиков. Крик вырывался у него из груди, но усилием воли юноша подавлял его. Он останавливался и прислушивался, взведя курок пистолета.
Тишина вокруг царила невозмутимая.
Каменистая, размытая дождями дорога, по которой шел Цедро, с обеих сторон была огорожена невысокими стенами из дикого камня. Эти каменные стены не давали путнику сбиться с пути. Несколько раз он взбирался то на правую, то на левую стену. Юноша почувствовал, что поднимается в гору, по шуму воды, сбегавшей по камням и уступам. Он уже весь был в поту и под тяжестью седла едва переводил дух. Он остановился на каком-то холме. По резкости ветра догадался, что находится на самой его вершине. Сделал еще несколько шагов и неподалеку увидел огни. Нащупав рукой большой камень, юноша присел на него, сто раз задавая себе вопрос: кто же это там может жечь огни? Враг или свой? Слышен был лай собаки. Ни у французов, ни у поляков нет собаки… Вдалеке заржала лошадь… Чья же это лошадь? Снова тишина. Ее прервали какие-то приятные звуки, точно отголоски игры на органе, – и снова безмолвие.