Непреодолимое отвращение охватило Цедро. Тела пьяных убийц, обагренные кровью, пропахшие потом после целодневного смертоубийства, бессилие и ничтожество их сильных членов, которые сейчас отвратительно извивались и корчились, придавленные кошмаром сновидений, мерзкие профили, разинутые рты, раскинутые руки и ноги, в страхе и муках хрипящие глотки и носы – от всего этого холод пробегал у него по спине. Ни одной минуты не мог он сейчас оставаться один. Его гнал и преследовал страх. Он должен был быть все время в движении, в трудах, в жестоких схватках, он должен был все время кого-то неотступно преследовать. Как только наступала минута покоя, мысли в нем метались от роя тревожных видений, постыдных картин и свершенных деяний.
И сейчас он почувствовал необходимость движения.
«Поговорю с часовым…» – подумал он, вылезая из длинного ряда спящих.
Но не успел он встать на ноги, как передумал. Он чувствовал, что разговор не успокоит его. Он знал, что должен искать опасности, если хочет заглушить в себе голос своей прежней души.
«Что же мне с собой делать?» – беспомощно думал он, присев на корточки на своем логове и окидывая глазами сад и ограду монастыря.
На плечи его ложился покров неусыпленной совести. Холодный рассудок подсказывал ему, что надо перелезть через садовую ограду и пойти одному к испанским укреплениям, в неприступные переулки Калье дель Коссо…
Столкнуться, сшибиться с врагом, напрячь все силы в борьбе, драться с противником, численно превосходящим тебя! Глаза его, искавшие, где бы перелезть через ограду, уткнулись в сумрак зарослей плюща, в укромные аллеи подстриженных кустов самшита, в уголки, где рощи высоких камелий роняли белые и алые цветы. В темной глубине над сереющей стеной вырисовывался черный стройный силуэт благоуханного кипариса. Ближе чуть белели, разрывая непроницаемую тьму, кусты роз. Они светились в темных провалах черной ночи, как печальные огни, эти поникшие гирлянды дивных индийских роз, вечно цветущих роз Бенгалии, цветов рождающейся из пены Афродиты и королевы Фландрии. Их цвет, белоснежный и бледно-желтый, цвет женского тела и утренней зари, победил там ночь. Тесной купой стояли они над старым бассейном с вечно журчащей водой. Аромат их поднимался из тьмы, рождаясь из грустного журчания струй. Кшиштоф неожиданно ощутил его.
Он услышал вечный говор струй. С радостным изумлением он втянул в себя воздух, вдыхая одуряющий аромат.
В ту же минуту между вкрапленными в тьму бликами розовых кустов, между белоснежными кистями цветов возникло бледное лицо с широко раскрытыми глазами, полными гордости, презрения и грозного экстаза. Полуоткрытые уста и пышные волосы над бельм лбом, словно весенняя грозовая туча… В потрескавшейся раме окна из почернелого мрамора видна голова неизъяснимой красоты, божественное лицо, образ дщери Зевса, Паллады-Афины. Но тотчас же во тьме рисовался иной ее образ с иным выражением, когда бледная как снег, помертвелая, она закрывала глаза при виде мерзкой картины. Губы ее бескровны. Свет потух в глазах. Словно дверь, сорванная с петель, опускаются веки на глаза, раненые этой картиной.
Кшиштоф не мог уже сейчас вспомнить ее лицо. Оно стало как бы сонным видением. Оно стало смутным, как воспоминание старика, неуловимым, как призрак белых роз в ночной тьме.
Юноша осторожно поднялся. Высоко пристегнул саблю… Вытянул руки, чтобы удержать легкое виденье… На цыпочках спустился он к бассейну. Вот перед ним уже сонные кусты роз. Легким ароматом повеяло на него из тьмы. Ему казалось, что это невидимая голова легла ему на грудь, что это чьи-то благоуханные руки обвили его шею. Бессонные белые розы рыдали перед ним в ночи. Руки его сами коснулись влажного куста, его колючих веток, волосков холодных листьев. Он ломал ветки, отягченные цветами, царапая себе руки, раздирая и раня пальцы. Нарвал такой большой букет, что едва смог обхватить его окровавленной рукой. Медленно, пряча за спиной сорванный букет, пошел он к костру. Часовой наставил штык и ворчливо, как медведь, спросил пароль. Кшиштоф ответил, не глядя, и вышел на улицу. Она вся пылала от сторожевых костров, разложенных посреди улицы Сан Энграсия через каждые двадцать – тридцать шагов. Часовые, как маятники, расхаживали взад и вперед между кострами. Солдаты, поддерживавшие огонь, таскали из домов мебель и деревянную утварь. Они беспрерывно бросали ее в пламя. Ярко вспыхивали подлокотники, спинки и карнизы резной мебели красного и эбенового дерева и мореного дуба, добытых на суше и на море, быть может, во времена насилий и бурь… Трещали, рассыпая искры, драгоценные шкатулки, полные бумаг, сувениров, семейных реликвий. Тлели, распространяя удушливый смрад, древние палимпсесты, пергаменты и фолианты монастырских библиотек. Парадные двери домов были сорваны с петель, черные сени стояли открытые настежь и зияли во тьме, словно живая рана.