Сокольницкий сел за стол и под диктовку Фишера и Пеллетье стал писать приказ по армии. Князь подписал его и, торопливо попрощавшись, тотчас же ушел. Вслед за ним ушел и Пеллетье. Фишер собрал свои бумаги, накинул плащ на плечи и тоже собрался уходить. Уже в дверях он сказал бригадному генералу:
– Дай бог счастья!
– Дай бог! – ответил бригадный генерал.
Когда все ушли, Сокольницкий тотчас же вернулся к постели, на которой Рафал сидел на корточках и слушал.
– Не спите? – буркнул Сокольницкий.
– Не сплю, пан генерал.
– Умирать не собираетесь?
– И не думаю.
– А как же ваша ужасно тяжелая рана?
– Все в порядке.
– Теперь будете спать или нет?
– Не буду, пан генерал.
– Наверняка?
– Наверняка, пан генерал.
– Так послушайте. Приказ о выступлении отдаст начальник штаба, а я подремлю еще до рассвета. Понимаете? Подремлю до рассвета. Как только начнет светать, прошу разбудить меня. Разбудите?
– Разбужу, пан генерал.
– Подумайте. А то если заснете…
– Разбужу, пан генерал!
Сокольницкий бросился на постель. Рафал решил воспользоваться случаем и сделать карьеру.
– Пан генерал, – смело сказал он, – соблаговолите выслушать меня.
– Только покороче, покороче!
– Разрешите мне сопровождать вас в этом походе.
– В качестве?
– В качестве… в качестве…
– Короче!
– В качестве… простого подпоручика â la suite.[549]
– Я не имею права на это, да и не знаю такого чина. Я только бригадный генерал, а вы раненый офицер. Когда стану главнокомандующим in partibus infidelium,[550] не забуду, что мы с вами спали под одним одеялом.
– Я уже здоров, но не знаю, где мой эскадрон. Кажется, за Равкой. Разрешите, пан генерал, находиться в этом сражении при вашей особе без всякого чина, пока я не найду свою часть.
– Ладно, разбудите меня, как только забрезжит свет. А теперь, будьте добры, помолчите и… ну вас к дьяволу!
Через минуту генерал уже храпел.
Как только тьма настолько поредела, что из мрака выступили окна в большой комнате, Рафал перелез через спавшего мертвым сном генерала и кое-как надел поскорее свою форму. Из-за толстого слоя бинтов на боках он не смог застегнуть мундир. Рафал стал дергать генерала за плечо.
– Кто это? Чего тебе? – сердился генерал.
– Светает, пан генерал!
– Уходи, не то убью!
– Ни минуты не дам вам спать, пан генерал. Светает!
Видя, что слова не действуют, Рафал прибегнул к силе. Сокольницкий раскрыл, наконец, глаза и стал ругаться на чем свет стоит. Еще не совсем очнувшись от сна, он спросил:
– Что, атака?
– Атака! Атака!
Наконец генерал очнулся и сел на постели. Через минуту он встряхнулся и вскочил на ноги.
– Ну, слава богу, хоть немножко поспал! Черт! Я уже никогда в жизни не высплюсь как следует. Ну! Начинаем!
– Пан генерал, разрешите сопровождать вас…
– Ах да, вы ведь мне об этом что-то говорили. Что же мне с вами делать?
– В качестве обыкновенного зрителя…
– В сраженьях нет зрителей. Должен вам сказать, что мы не на bal paré[551] идем на эту плотину. Где стоит ваш полк?
– Не знаю.
– Погодите. Вы говорите по-немецки?
– Говорю.
– В самом деле?
– В самом деле, пан генерал.
– Ну, ладно. Вы мне понадобитесь как переводчик… в случае, если мы захватим пленного. Чего же это вы ходите, как мамка, с расстегнутой грудью?
– Перевязка.
– Перевязка. Ну-ка покажите. Шестой полк. Первого набора. Под Тчевом были?
– Был.
– Под Гданьском?
– Был, пан генерал.
– В качестве «зрителя»?
– Собственно…
– Понятно! Только имейте в виду, что я вас лечить не буду. Можете оставаться при мне и делать что хотите. Ольбромский. Помню его! Хороший был офицер, хотя кисляй и мечтатель. Ну, в путь-дорогу!
Они вышли на воздух. Поля тонули еще во мраке. Бесконечной равниной простирались они на восток и на запад. В стороне Яворова на широко разлившейся реке, на озерах чуть заметно алела заря… Пронизывающим холодом тянуло с юга, от долины Равки.
Рафал сбегал во двор, быстро достучался к людям, и те моментально подвели ему оседланного Братца. Генерал велел запрячь себе лошадь в небольшую бричку. Вскоре он ехал в Рашин с грязным батраком на козлах. Ольбромский сопровождал его верхом…
Еще издали на дороге и около укреплений, перед Рашинским костелом, они увидели ровные шеренги солдат. Черные конфедератки с орлами и одинаковые помпоны, короткие мундиры с белыми нагрудниками, белые штаны, гамаши и башмаки рисовались во тьме длинными линиями. За церковным домом на низком берегу озера пушки и обоз образовали темный неровный бугор. Вправо и влево от дороги, между Опачей и Рашином, белели в поле палатки. Кое-где стлался еще дым догоравшего костра. У дороги по всей долине стояли конные уланские пикеты со значками в чехлах, с пистолетами, наготове, неподвижные, синие в тумане и тишине. Трепет и печаль охватили Рафала при виде этих войск, объятых сном. С нетерпением ждал он тревоги, выстрела…