Рафалу при этих словах представился блокгауз под Гданьском и лицо майора де Вит; но он остался равнодушен, словно ему вспомнилась лишь цветная гравюра, изображавшая эту картину.
– А они тем временем, – продолжал генерал, – смогут кончить мост.
Он снова направил трубу на шанец, продолжая бормотать про себя:
– Угол шанца выдается в поле футов на девяносто… Фасы длинные, фланки надежно защищают куртины. Мы должны любой ценой захватить этот шанец и уничтожить мост. Если мы не сделаем этого сегодня, завтра они кончат мост, переправятся на нашу сторону, окружат нас и растопчут. Ров не защищен, без палисада, а гласисы не обложены дерном. Как известно, на валу перед лобовым бастионом и перед бастионами боковыми нет стрелковых окопов. Людей у нас должно хватить. Если мост не кончен, так в этом люнете не может быть больше одного полка. Сегодня у нас второе мая. Мы должны все поставить на карту и завтрашний день отпраздновать на валу этого шанца.
– Значит, сегодня ночью… – произнес кто-то рядом.
– Прошу помолчать до приказа, – сказал командующий, не поворачивая головы. – Я думал, мы увидим линию редутов. У них было и время и люди, у себя ведь они, в своей державе…
Генерал повернул коня и помчался с офицерами к Глинкам и дальше, к Глинецкой Кемпе. Смеркалось. Кровавое зарево полыхало на глади Вислы, видневшейся вдали. В его лучах около шанца были видны, как на ладони, сотни людей с тачками; они срезали заступами дерн, забивали сваи палисада и, как белые муравьи, копошились во рвах. С минуту группа всадников молча смотрела на эту картину; сердце сжалось у всех при виде этих людей, вооружавших родную землю против своих же соотечественников.
На обратном пути в лагерь генерал получил донесение, что по дороге с вырубок захвачено несколько десятков подвод с бревнами, кольями, досками и жердями, ехавших под конвоем лесников. Подводы были крестьянские, из Глинецкой Кемпы. Получив разрешение сложить отобранный лес в штабеля, мужики с радостью умчались на своих повозках домой. Лесников и объездчиков Сокольницкий приказал задержать и допросить. Не много узнал от них генерал сверх того, что было ему известно, так как неприятель задерживал подводы перед крытыми дорогами шанца, где мужики и складывали лес.
Генерал собрался было поужинать в крестьянской хате, – солдаты в это время уже сидели за ужином, – когда вдруг со сторожевых постов дали знать, что из главной квартиры едет какой-то высший офицер. Сокольницкий вышел навстречу и увидел Пеллетье. Француз еле держался в седле, так как без отдыха прискакал с ротой конницы прямо из Окунева; однако, не успев еще поставить ногу на землю, он уже спросил:
– Ну как, начинаем?
– Конечно.
– А шанец?
– Я его видел. Это люнет.
– А мост?
– У меня все данные за то, что он не кончен.
– Ну так дайте мне чего-нибудь поесть. У меня приказ от главнокомандующего…
– Держать меня за полы?…
– Разумеется.
– Но мы выступим вместе?
– Разумеется.
Пеллетье набросился на петуха, совсем отощавшего перед новиной у крепостного мужика и наскоро зажаренного поваром бригадного генерала. Разгрызая зубами кости, француз не то подавал советы, не то задавал вопросы:
– Не послать ли парламентера с требованием сдать шанец?
– К чему? Зачем?
– Чтобы парламентер посмотрел, окончен ли мост?
– Как же он это увидит?
– Может сообразить по каким-нибудь признакам.
Мы должны действовать осторожно. Главнокомандующий получил сообщение из Варшавы, что двенадцать тысяч австрийцев где-то перешли Вислу.
– Если они и перешли Вислу, то так далеко, что сегодня меня с двух сторон обстрелять не смогут.
– Мост, мост!
– Мы захватили четыре понтона.
– Я послал бы парламентера… Мы ничего не потеряем, если начнем наступление на час позже.
Сокольницкий раздумывал с минуту времени, затем приказал позвать капитана Семионтковского. Когда тот явился, генерал взял его под руку и стал расхаживать с ним в темноте – по дороге, давая какие-то указания.
Вскоре капитан скрылся в темноте. Прошло примерно четверть часа, когда на Повислье послышалась непрерывная дробь двух барабанов. Дробь эта, быстро удаляясь, доносилась по росе до лагеря. Пеллетье как раз прикончил свой роскошный ужин, когда до слуха его донесся первый удар.
– Спасибо! – сказал он, подняв голову, и уставился глазами на пламя свечи.
Сокольницкий вышел из своей квартиры и пошел по лагерю. Солдаты еще отдыхали, но, заслышав в темноте дробь барабана, они почувствовали, что это их зовет на бои его суровый голос.