Трепка еще больше втянул голову в плечи и остановил лошадь. Он посмотрел исподлобья на офицера. Даже, когда старик узнал в нем своего друга, выражение его лица не изменилось. Он поклонился ему, сняв с лукавым подобострастием шляпенку.
– Вы, пан посол, я вижу, не узнаете старых друзей!
– Где уж там, где уж там… – пробормотал Трепка с униженной, раболепной покорностью.
– Да, уж видно…
– Я ведь близорук, сразу не разгляжу.
– На разведку выезжаете, пан посол, смотр народным силам делаете изо ржи… Кто вас знает?… Может, держите сторону неприятеля…
– Потише, потише, пан Ольбромский… Капитан…
– Почему же это поручик Ольбромский должен говорить потише?
– Вы себе, поручик, крикнете, да и умчитесь на быстром коне… А меня тут могут повесить. По вашим следам придет сюда на эту же межу неприятель. А я не могу бежать от него на быстром коне. Я, видите ли, должен остаться.
– Да, придет этот неприятель к вам, придет и не долго заставит себя ждать.
– Вот видите! Придет…
– Да ведь вас не съедят!
– Съесть не съедят, а могут пустить с дымом усадьбу, двор, постройки…
– Вечно труса празднуете…
– Вечно…
– Настоящий стал трус из вас, пан посол.
– Уж очень меня, видите ли, смолоду пугали, вот к старости я и стал пуганой вороной. Насмотрелся я в жизни всяких страхов, красавчик вы мой, вояка… И такой уж я теперь трус.
– А не придаст ли вам храбрости вот это? Поглядите-ка, старый дружище!
Из лесу, выплывая как будто из всех промежутков между деревьями, показался арьергард князя Понятовского. Пехота шагала быстро, стройными рядами, напрямик по травам лугов, по нивам. Сверкая оружием, по широкой дороге извивалась змеей конница. Все цвета ее переливались на солнце и, мешаясь с красками полей, создавали восхитительную картину. Трепка верхом на лошади чуть ли не с самой вершины холма смотрел на это чудное, яркое зрелище. Рафал, по старой привычке, не решался вызвать его из задумчивости. Он вспомнил, как много лет назад, осенью, они смотрели на движение других войск. Он хотел пробудить у старого друга воспоминание об этой минуте, сказать ему живое слово ободрения. Трепка точно почувствовал его желание. Он улыбнулся горько, горько, горько. Покачал головой… Спросил вдруг:
– Что же, и Сандомир отдадите?
– Как это отдадим?! – грубо крикнул в ответ ему Рафал. – Да лучше камня на камне от него не оставить, превратить в груду развалин! Ни единого камня не отдаст им даром Сокольницкий! Нет, не отдаст! Взял его, добыл своими руками и уж как-нибудь удержит!
– Это верно, что надо бы удержать… Город богатый: «Ворота худые, монастырей девять, да хатки гнилые…»
Рафал весь вскипел гневом. Юноша почувствовал теперь, что он стал совсем другим человеком, что он совсем освободился от вольнодумных мыслишек этого чудака. Он почувствовал, что его мировоззрение отличается цельностью, а старик все 'еще тешится излюбленными обломками прошлого. Бои, свидетелем которых он был под стенами Сандомира, штурм, бомбардировка собственными пушками старых костелов, земляные работы, которые велись после захвата города, – все это представилось ему сразу как великое духовное сокровище. Он умолк и вместе с Трепкой пустился рысью вдогонку за офицерской компанией, которая направлялась к Ольшине.
– Мы в Ольшину едем? – спросил он по дороге.
– Как будто. Я встретил в поле верхового, который скакал в город за покупками. В усадьбе старика Цедро квартира главнокомандующего… На время, конечно, а то ведь periculum in mora.[566] Старик Цедро дает обед для штаба. Как бы только между жарким и десертом не принесли черти Шаурота в черно-желтом соусе! Вам бы надо быть на этом пиршестве, пан поручик. Широко, по-барски старик размахнулся. Хочет себя показать, хоть, наверно, поджилки у бедняги трясутся, хоть сильно рискует…