Я развернулся к столешнице. Бананы давно перезрели, но в миске лежал одинокий апельсин. Я взял его, очистил, разрезал и разложил по мискам, пододвигая их тем двоим, кто еще разговаривал со мной.
— Сделайте одолжение — съешьте хоть что-то, кроме сахара и углеводов. Чтобы меня не уволили с должности отца, ладно?
Чарли хихикнул и сунул дольку в рот:
— Не уволят.
Дрю скривился, будто учуял тухлятину:
— Апельсины — гадость.
Я уставился на своего тринадцатилетнего. Его челка падала на глаза так, как нравилось девчонкам. Цвет волос был светлее моего, ближе к оттенку его матери. Одна эта мысль вызвала вспышку злости — даже спустя столько лет. А за злостью, как всегда, пришла вина.
Я сделал то, что делал всегда: отправил все это в тот закрытый угол внутри, который никогда не открою.
— С каких пор? — спросил я.
Дрю передернул плечами:
— С тех пор, как понял, что эти волокна — мерзость. Будто жуешь один из бабушкиных вязаных проектов.
Чарли замедлил жевание, потом выплюнул дольку обратно в миску:
— Фу.
Я метнул в Дрю уничтожающий взгляд:
— Спасибо тебе большое.
Он только рассмеялся:
— Что поделать, если я всегда прав. Поэтому меня и обожают девчонки.
Я наклонил голову и сжал переносицу. Если мы пройдем школу без истории с беременностью, это будет чудом.
— Пап, а Кэйди может прийти после школы поиграть? — спросил Чарли.
— Завтра свадьба дяди Роана, у них, думаю, много дел, малыш.
Чарли нахмурился:
— Раз дядя Роан женится на маме Кэйди, это значит, я не смогу жениться на Кэйди?
Дрю поперхнулся хлопьями:
— Это почти как инцест, мелкий.
— Что такое ин-ин-це-ст? — выговорил Чарли с трудом.
Я смерил взглядом старшего из младших:
— Мы же говорили: не все слова подходят для маленьких ушей.
Чарли насупился:
— Я не маленький!
Дрю закатил глаза:
— Если ты до сих пор лезешь к папе в кровать, когда тебе снится кошмар, ты маленький.
Лицо Чарли вспыхнуло, он бросил ложку, спрыгнул со стула и умчался в комнату.
У меня дернулся мускул под глазом.
— Дрю.
Средний сын встретил мой взгляд. Волосы — в мать, а вот глаза — мои. До последнего оттенка.
— Но это правда. Ты его разбалуешь, он до двадцати будет спать с тобой.
Я вздохнул:
— У него был кошмар.
— Это не значит, что он не может ночевать в своей кровати. И он меня будит — идет по коридору и включает все лампы на свете, потому что боится.
— Мне жаль, что он тебя разбудил, но это не повод заставлять его чувствовать себя виноватым за страх. Мы все это проходили. Насколько я помню, у тебя был период, когда ты боялся зеленого монстра под кроватью.
В выражении Дрю промелькнула вина, плечи опустились:
— Ладно. Пойду поговорю с ним.
Я положил руку ему на плечо:
— Ты хороший брат.
Один уголок его рта дернулся вверх.
— Скажи это, когда высадишь меня у школы. Чтобы девчонки услышали. Они такое обожают — «я хороший старший брат».
Я легонько шлепнул его по затылку:
— Не называй женщин и девочек «детками».
Улыбка Дрю стала шире.
— Это ласково. Им нравится.
Еще бы.
Я впился в него взглядом:
— Мы относимся к женщинам с уважением. И не играем их чувствами.
Дрю поднял руки, соскальзывая со стула:
— Полное уважение, бро.
— Я твой отец, а не твой «бро».
Дрю только рассмеялся:
— Ладно, папуля. Где мои щитки? Надо собрать сумку.
Я выругался. Я всегда старался быть осторожнее с языком при детях, но иногда подходящих слов просто не существовало. Например, когда должен был постирать лакросс-щитки своего сына… и напрочь забыл.
— Пап, — застонал Дрю. — Они же воняют. А тренер любит, чтобы мы бегали разминку в полном обмундировании.
Я направился в прачечную:
— Сейчас постираю и подвезу сумку в школу.
Дрю нахмурился:
— А работа?
— Сегодня утром у меня собеседования в участке, — бросил я, проскальзывая в прачечную.
— Нам не нужна гребаная няня.
Глухой голос Люка донесся из-за двери. Я сразу напрягся и вернулся в кухню, сжимая в руках вонючие щитки.
— Еще раз скажешь это слово — и лишу тебя всех устройств на двое суток.
Выражение Люка стало жестким:
— Ты не можешь так сделать.
Я поднял бровь:
— Это привилегия, а не право.