Лиор опустил голову, словно соглашаясь. Его пальцы на трости шевельнулись: кожа на костяшках была испещрена тонкими рубцами, потемневшими, будто опаленными изнутри.
– Верно, – произнес он. – Я не всегда был монахом. Когда-то я был воином. И магом, служившим в пограничной страже. Эти шрамы остались со мной с тех времен.
Он повернул голову к Морае:
– У нее таких следов нет. Когда я перевязывал ее раны, кожа была чистой.
Лиор продолжил тем же ровным голосом, будто рассуждал вслух:
– Если бы она владела магией, вы бы увидели это сразу. Магия клеймит каждого, кто пытается подчинить ее себе. Эти шрамы не исчезают до конца жизни.
– Значит, утверждаешь, что она не ведьма. И не маг, – произнес старший.
Лиор поднял лицо, обращаясь к стражам:
– Пусть страх покинет вас. В этой келье нет того, кого вы ищете.
После его слов наступила тяжелая, но не враждебная тишина.
Старший помедлил, потом коротко кивнул и развернулся. Не сказав ни слова, он вышел наружу.
Молодой задержался на пороге. Его взгляд скользнул по Морае, но уже не как по подозреваемой, а как по живому человеку.
– Можно… я навещу вас когда-нибудь? – спросил он тихо, почти неловко.
Она подняла глаза.
– Не нужно, – ответила спокойно.
Он кивнул, опустил взгляд и ушел, прикрыв за собой дверь.
Снаружи снова донесся визгливый голос старухи:
– Глупцы! Ослепли вы все, что ли?! Ведьма вас всех погубит!
Она сплюнула на землю и зашагала прочь. Ветер унес ее крики, и двор погрузился в тишину.
Морая долго смотрела на монаха.
– Зачем ты это делаешь? – спросила она наконец. – Сам еле стоишь на ногах, а защищаешь меня.
Лиор продолжал стоять у двери, опираясь на трость.
– Я не защищаю тебя, – ответил он просто. – Я лишь напоминаю людям, чтобы они не забывали быть людьми.
– Ты лжешь им, – сказала она.
Он нахмурился.
– Не понимаю, о чем ты говоришь.
Морая подошла ближе, ее шаги глухо отдавались по каменному полу.
– Не понимаешь? – голос ее стал ниже.
Она подняла руку и раскрыла ладонь. В тот же миг на ней вспыхнуло живое, плотное пламя, будто рожденное из самой крови.
Огонь ударил жаром в лицо монаху, осветил стены и камень под ногами. Воздух стал суше, тяжелее.
– Тебе не нужны глаза, чтобы понять, что это магия, – сказала она ровно. – И стоит мне захотеть, она испепелит тебя.
Лиор не отпрянул. Лишь чуть повернул голову, и жар скользнул по его щеке.
– Я повторю свой вопрос, – произнесла Морая. – Зачем ты защищаешь меня?
– Потому что слышу в тебе ту же тьму, что когда-то жила во мне, – ответил он спокойно.
Пламя на ее ладони дрогнуло.
– Моя помощь… – продолжил он, – это попытка уберечь твою душу от ненависти к себе.
Морая нахмурилась.
– От ненависти к себе? – в ее голосе звучало недоумение, почти раздражение. – Я себя не ненавижу.
– Еще нет, – тихо сказал Лиор. – Ненависть к себе не рождается внезапно. Сначала ты просто делаешь то, что считаешь правильным. Веришь, что все ради великой цели. Потом начинаешь оправдывать себя. Думаешь: «Я не виноват. Так надо было. Кто-то же должен был это сделать». И какое-то время это работает.
А потом остаешься один. И тогда приходят лица – те, кого ты видел лишь миг, пока пламя глотало их крик. Сначала кажется – это просто кошмар. Потом понимаешь – нет, они не уходят даже наяву. Они живут в тебе, смотрят твоими глазами.
Тогда и приходит ненависть к себе. Когда вдруг осознаешь, что больше не можешь смотреть на свои руки. Когда знаешь, что этими руками жег не зло, а живых людей. Когда понимаешь, что тьма, с которой ты боролся, всегда была в тебе самом.
И все, что остается, – просто жить с этим знанием. День за днем, год за годом. И чем сильнее пытаешься забыть, тем громче оно звучит.
Он сделал паузу и уже тише продолжил:
– Я не ищу прощения. Его не будет… Поэтому я здесь. Поэтому стал монахом и поселился в этой полуразрушенной часовне. Поэтому помогаю всем, кто нуждается.