Требования быстро закончились перебитыми зубами и сломанными носами. Ксар’Тхарокс мог сколько угодно терпеть, пока речь шла о нем, – но бил без предупреждения, когда затрагивали его пару и ребенка.
А потом в его жизни появилась Мораинэль. Жестокая, упрямая, невыносимо раздражающая – и с таким огнем внутри, что одно ее присутствие возвращало ему остроту чувств и ясность мысли. Мир рядом с ней наполнялся движением, красками, напряжением.
При первом знакомстве он остался верен себе: без лишних слов протянул ей клинок, выкованный из собственной чешуи – темный, с тонкой серебристой прожилкой по кромке. Уже открыл рот, чтобы назвать свое имя, но девчонка перебила его, даже не взглянув в лицо.
– Острый? – спросила она.
– Острый, – спокойно ответил он.
– Кость пробить сможет?
– Сможет.
В следующее мгновение лезвие вошло ему в ногу – быстро и точно. Металл прошел между мышцами, задев кость. Он даже не успел сдвинуться. Она смотрела внимательно, оценивающе.
– Действительно острый, – заключила Мораинэль, выдернула клинок, развернулась и ушла в тень пещеры, напевая под нос какую-то нелепую, почти детскую песенку.
Он остался стоять на краю обрыва, чувствуя, как ветер треплет волосы и как по коже скользит горячая кровь. В груди разливалось чувство, которому он не находил названия. Возможно, это было чистое, ошеломляющее восхищение – когда вместо страха в чужих глазах встречаешь силу. А быть может, надежда – когда мир вдруг становится шире на одно существо, и ты уже не можешь отвести взгляд от горизонта, который только что открылся. А может, и то и другое вместе.
Он еще не раз пытался назвать ей свое имя, но каждый раз его голос тонул в звоне стали. Его имя ее не интересовало. А вот клинки – да. Она с недетским вниманием принимала все, что могло разорвать плоть и оставить след на живом существе.
В его понимании они ладили. Их разговоры были короткими и острыми, как сами лезвия; их поединки – честными, без притворства и жалости. Она была редким металлом в горне, а он придавал ему форму. В ее силе звучали его уроки, в ее стойке угадывались его привычки, в ее холодной сосредоточенности и яростных выпадах – его тень. И где-то глубоко он захотел большего, чем быть рукой, направляющей ее клинок.
А потом она исчезла.
Первые сутки он убеждал себя, что это к лучшему. Пусть идет. Пусть пробует и ломает себе крылья о людской мир.
Он знал людей. Они строили города – и сжигали их через поколение. Давали клятвы – и нарушали их в тот же день. Придумывали богов, чтобы оправдать собственную слабость, и меняли веру быстрее, чем менялся ветер в горах. Их жизнь длилась меньше, чем один его долгий сон.
И она ушла именно туда.
В мир короткой памяти и быстрой лжи.
Пусть сама узнает, сколько стоит человеческое слово. Пусть увидит их страх. Пусть почувствует, как чужая сила превращает ее в мишень. Возможно, боль научит ее тому, чему не смог научить он.
Вторые сутки принесли злость. Настоящую. Жгучую. Ту, что ядом выжигает разум.
Как она посмела уйти?
Как посмела отвергнуть его знания, его силу?
Как посмела отвергнуть его место рядом с ней?
Он черной тенью метался по пещере. Каждый шаг оставлял в каменном полу глубокие следы. Воздух плавился от его дыхания, стены покрывались копотью – он не следил за собой, не сдерживал силу, позволяя ей выплескиваться вместе с яростью.
Он издал рев, полный такой ярости, что с потолка посыпалась каменная крошка.
А потом все стихло.
Он стоял, тяжело дыша, прижавшись лбом к холодной стене. Когти впились в скалу, оставляя борозды.
И тогда всплыло воспоминание – ее пальцы, резко, почти грубо коснувшиеся его губ. Она перебила его, закрывая рот, чтобы он не мешал ей говорить. И он замолчал.
Потому что внутри что-то взорвалось.
Кровь вскипела, ударила в голову, в грудь, ниже. Тело отозвалось на этот короткий, неосторожный жест так, словно в глубине раскрылось жерло вулкана. Мир в тот миг стал предельно четким. Он видел каждый блик света в ее волосах, слышал каждый удар ее сердца. Воздух сгустился, наполнился ее запахом – терпким, живым, невозможным.