Тогда он не понял. Или не захотел признавать правду.
А теперь, в тишине пустой пещеры, правда настигла его.
Он не просто хотел, чтобы она вернулась.
Он не мог без нее дышать.
Третьи сутки стали адом.
Отчаяние пришло неожиданно, подло ударив под дых. Он сидел на своем утесе, смотрел, как солнце тонет за горами, и вдруг понял: она не вернется. Не встанет напротив с клинками в руках. Не начнет тренировку.
Что если мир людей примет ее? И еще хуже – что если ее найдет другой дракон? Тот, кто простит ей вымышленное имя. Простит желание жить среди людей. Простит что угодно, лишь бы она осталась с ним.
Мысль эта застряла в голове и начала расти. Он впервые допустил, что может потерять ее – навсегда.
В тот момент утес стал невыносимо тесным. Крылья распахнулись сами, с глухим ударом. Он больше не думал, он – действовал.
Он бросил свое тело в небо, ведомый не логикой, а тем странным, тянущим чувством под ребрами, которое он слишком долго принимал за раздражение. Теперь он знал – это была привязанность.
Он летел низко над хребтами, вглядываясь в каждую тропу, в каждый уступ, в каждый дымок внизу. Он слушал землю. Слушал ветер. Проверял каждую тень. Он искал ее так, как не искал никого за три тысячи лет.
А потом само пространство содрогнулось.
Он почувствовал этот выброс. Магия ударила по нервам – сырая, дикая, неуправляемая. Такая рождается лишь тогда, когда дракон стоит на грани жизни и смерти.
Крылья резко сменили направление. Воздух рванулся под ними, подхватывая его в стремительном развороте. Сердце билось тяжело и часто, подгоняя каждый взмах.
Он должен был успеть первым.
До ее отца.
До любого другого дракона, почувствовавшего то же самое.
И когда он увидел место выброса, его сердце – древнее, пережившее крушение эпох и гибель драконьих кланов – сделало то, чего с ним не случалось никогда:
Замерло.
Перед ним раскинулось море пепла. Ровный серый слой, без очертаний, без форм – будто все, что стояло здесь, просто стерли. Ни стен. Ни крыш. Ни тел. Только пепел.
И посреди него – она.
Ас’Кхарон камнем рухнул вниз, даже не пытаясь смягчить падение. Пепел взметнулся вокруг него темным фонтаном, и начал медленно оседать на крылья, на морду, забиваться в ноздри. Но он этого не замечал. Он смотрел только на нее.
Разум отказывался верить глазам. Это не могла быть она. Не могла эта маленькая, сломанная кукла, лежащая в пепле, быть той, кто еще недавно дерзила ему, сверкая глазами, кто спорила до хрипоты и отказывалась сдаваться.
Она была такой тихой.
Слишком тихой.
Мертва?
Мысль обожгла ледяным холодом. Он вдруг понял, что боится подойти ближе. Боится наклониться и почувствовать то, чего не сможет принять.
Он стоял, позволяя липкому ужасу медленно расползаться в груди.
Наконец пересилив себя, он сложил крылья, прижал их к спине и склонил голову. Из ноздрей вырвалась струя горячего воздуха, подняв облачко пепла, которое тут же начало оседать обратно. В этой пепельной дымке, в абсолютной тишине, он замер, оборвав дыхание, чтобы ни единый звук не помешал услышать главное.
И он услышал.
Слабый удар.
Потом еще один.
И еще.
Ее сердце билось.
Она была жива.
Он не помнил, как поднял ее. Она казалась почти невесомой в его лапах. Не помнил, как прижал к груди, закрывая от ветра, от мира, от всего, что могло причинить вред.
Он принес ее в пещеру высоко в скалах и уложил на свое ложе. Затем сменил ипостась и сел позади нее. Одной рукой зафиксировал грудную клетку, второй – коротким, точным магическим импульсом – вернул ребра на место. Тело Мораинэль дернулось, дыхание сорвалось, но он удержал ее плечи, не позволяя выгнуться.
Перетянув грудь плотными повязками, он уложил ее на шкуру и осторожно прощупал опухшие суставы правой руки. Аккуратно выпрямил пальцы. И только потом начал очищать раны от грязи, пепла и запекшейся крови.