Она с шумом втянула воздух.
Он медленно опустил руки и повернул голову в ее сторону.
/Морая/
Их взгляды встретились, и она увидела его глаза – темные, почти черные в полумраке пещеры.
– Мои клинки? – голос вышел хриплым, обожженным изнутри.
Он смотрел на нее, но в его взгляде еще жило рассеянное, внутреннее эхо – будто он не до конца вернулся из тех мест, куда его унес страх. Несколько долгих ударов сердца он просто молчал.
– Я забрал тебя. Клинков я не видел.
Ее лицо не изменилось. Лишь на короткий миг взгляд дрогнул, а затем стал пустым, словно внутри что-то тихо оборвалось. Один из клинков был выкован из его чешуи – редкий, почти невозможный дар, который она не удержала. Это понимание легло тяжелым, ощутимым грузом.
И только потом она сказала:
– Воды.
Он кивнул и тяжело поднялся.
Тень от его фигуры скользнула по каменным стенам, когда он ушел вглубь пещеры. Вскоре вернулся с чашей, выточенной из темного камня. Подойдя ближе, он опустил ее на край ложа, на густой мех у ее бедра, наклонился и, скользнув рукой ей под спину, попробовал приподнять.
Но едва его пальцы коснулись лопаток, спину пронзила боль – она резко втянула воздух сквозь зубы.
Его рука замерла.
Секунду он смотрел на нее, потом на свою руку под ее спиной, и снова на ее лицо, побелевшее от этого простого движения. Затем, вместо второй попытки, сел позади нее, прислонившись к камню, и осторожно подтянул шкуру, придвинув ее к себе так, чтобы ее голова оказалась у него на груди, а тело – в полулежащем, относительно удобном положении.
Его ладонь зависла в воздухе – будто он не был уверен, куда имеет право ее опустить. Пауза затянулась на долю секунды – слишком долгую для того, кто привык действовать без колебаний. Наконец он положил руку ей на предплечье поверх плотной ткани рубахи. Другой рукой взял чашу и поднес к ее губам.
Она попыталась сделать глоток, но дыхание сбилось. Горло сжалось, и она закашлялась. Чаша качнулась в его руке – струйка воды перелилась через край, стекла по ее подбородку вниз, по шее, впитываясь в повязки и ткань рубахи. Он мгновенно отвел чашу назад.
– Я не умею ухаживать, – сказал он после короткой паузы. Слова прозвучали сухо, без попытки оправдаться. – Но могу привести эльфов. Они закроют раны магией.
Он смотрел на нее, когда говорил, поэтому заметил, как перекосилось ее лицо – и на этот раз вовсе не от боли.
– Только не эльфов, – прохрипела она. Губы дрогнули, дыхание сбилось, и раздражение пришлось проглотить вместе с болью.
Терпеть этих ушастых зануд – слушать их слишком чистые, словно омытые святой водой голоса и бесконечные проповеди о том, что порядочные девочки не делают…
Нет. Нет. И еще раз нет.
Если выбирать между переломанными ребрами и трехчасовой эльфийской балладой о долге, чистоте и цветении лунных деревьев – она без колебаний выберет ребра.
– Хорошо. Никаких эльфов, – согласился он.
Она почувствовала, как его плечи под ней слегка расслабились.
Он снова поднес чашу к ее губам. Пальцы оставались напряженными, неподвижными. Он внимательно следил за каждым ее глотком, за каждым вдохом. Потом молча отставил чашу и так и остался сидеть, прислонившись к холодной скале, удерживая ее в полулежащем положении.
Она закрыла глаза, пытаясь восстановить события прошедших дней. Смерть старика. Магические путы. Удары палками и ногами. Затем – костер на площади.
Последним, что она помнила – было пламя. Оно вытеснило боль на несколько коротких, ослепительных мгновений. Заполнило ее изнутри, выжгло ломоту в костях, гул в голове и металлический вкус крови во рту. Она стояла среди огня и не чувствовала ничего, кроме силы.
Кажется… она сделала шаг.
И еще один.
А потом нога за что-то зацепилась. Тело качнулось. Земля резко ударила в плечо. И все оборвалось.
Она очнулась уже в пещере Древнего.
Морая стиснула зубы. Она ненавидела это – черные провалы между событиями. Она привыкла помнить каждую схватку, каждое движение, каждый вдох. Память дракона – оружие. А здесь – одни проклятые дыры.