Когда она пропускала удар по неопытности, и его клинок скользил по ее плечу или боку, он повторял движение медленно, почти лениво – показывая, как именно нужно было поднять оружие, как повернуть корпус, чтобы увести лезвие в сторону.
И Мораинэль повторяла прием с первого раза, словно движения уже жили в ее крови. В этом было ее упорство, ее сила.
Но имя? Его имя? Она что, не сочла нужным удержать его в своей памяти?!
На миг он отвел взгляд, будто не в силах поверить в происходящее. В груди поднялся глухой, едва слышный рык – не ярости, а чего-то иного. Обида. Почти человеческая.
И тут раздался смех.
Аш’Шарракс заржал так громко, что горы отозвались гулким эхом. Камни под лапами дрогнули, из расселин сорвалась вниз мелкая осыпь. Его смех был диким, хриплым, но искренним – и оттого еще более унизительным.
Ментальный удар обрушился на Древнего, резкий, как щелчок хлыста:
«Проваливай, Ас’Кхарон. Если она даже твое имя не удержала в памяти – значит, не так уж ты и важен».
Глава: 2
Когда ее план побега из родительского гнезда провалился, она не позволила себе ни жалости, ни отчаяния. Внутри вспыхнуло упрямое решение: действовать.
Днем она давала волю эмоциям – каждое ее движение рождалось из вспышек гнева, боли или дерзости. Но с приходом ночи все менялось. Тьма брала верх, и она словно становилась другим человеком – собранной, холодной, уверенной.
Когда на небе загорались звезды, Мораинэль садилась на камень, закрывала глаза и призывала силу. И тьма отвечала. Она текла к ней, холодная и плотная, будто дыхание самой земли.
Ее сознание скользило сквозь толщу скал, ощупывая пространство вокруг. Тьма показывала ей то, что скрывали горы. Каменные коридоры, трещины, ходы. Все проступало перед ее внутренним взором, как сеть черных линий.
Она видела, где камень был плотен и непроходим, а где зияли пустоты, из которых тянуло сыростью. Видела, где пройти можно, а где шаг станет смертельной ошибкой.
Она измеряла расстояния не милями и часами, а дыханием тьмы, ее ритмом. И сразу же искала укрытия на день – пещеры, расщелины, безопасные ниши в скалах.
Медитации были столь глубокими, что она переставала слышать ветер и далекий рев ночных хищников. Однажды она даже не заметила появления Древнего.
/Ас’Кхарон/
Он стоял на уступе и смотрел на нее.
Мораинэль сидела на самом краю, закрыв глаза. Сосредоточенная, полностью отрешенная от всего, что ее окружало. Ветер, пролетая над обрывом, трепал черные волосы, но она не замечала ни ветра, ни взгляда, обращенного к ней.
Вокруг нее клубилась тьма. Она двигалась медленными, упорядоченными, почти ритуальными потоками, полностью покорная ее воле.
Ас’Кхарон видел: Мораинэль исследует границы своей силы так, как делают это юные драконы. Но что именно она делает – он не знал и знать не стремился. Для него это не имело значения.
Он сознательно держал дистанцию, приучая себя смотреть на нее так же, как на все остальное в этом мире – холодно, спокойно и без привязанности.
Среди драконов существовал древний порядок: раз в пятьсот лет они отдавали пепельным одну из своих дочерей. Это была цена за то, чтобы пепельные оставались в своих пределах и не приносили в их земли смерть. За право обладать драконицей дрались насмерть.
Трижды победа оставалась за ним. И трижды все заканчивалось одинаково: драконица погибала, не выдержав его крови, не способная выносить его потомство. Для Ас’Кхарона это перестало быть трагедией и стало закономерностью. Все живое – тлен. Одни гниют сами по себе, другие сгорают, коснувшись его крови. Конец у всех один. В этом не было ни жестокости, ни печали – лишь повторяющийся тысячелетиями факт.
Потому ее он воспринимал не как шанс, не как надежду, а скорее, как очередную жертву древней традиции. Только в этот раз правила изменились.
Теперь он не мог забрать ее силой, как раньше. Оставалось ждать, пока она обретет истинную форму. Но что значат годы для того, кто прожил вечность?
И все же в глубине его мыслей оставался вопрос: почему, когда она предложила сыграть в любовь, лишь бы сбежать из родительского гнезда, он поддался?