Морая опустилась на колени. Тело дрожало от усталости – мышцы сводило, руки горели, в висках стучала кровь. Она приложила ладонь к шершавой стене и призвала тьму. С каждым вдохом она все глубже погружалась в ее холод, пока вокруг не осталась лишь неподвижная чернота. Теперь ни тепло ее тела, ни биение сердца не выходили за пределы этого кокона. Даже звук дыхания будто растворился, став частью этой неподвижной мглы.
Она улеглась на камень и позволила сознанию погрузиться в сон.
Ее разбудил звук – далекий, похожий на раскат грома, но живой, с глухим ревом, что сотрясал воздух.
Дракон.
Она знала этот голос. Даже если бы прошла тысяча лет, узнала бы его.
Аш’Шарракс.
Отец искал ее.
Морая слышала, как его рык перекатывается над горами, отзываясь эхом в расселинах. Слышала, как воздух дрожит от взмахов крыльев. Он звал ее – но звал вслепую.
Он не мог чувствовать ее.
Между ними не было ментальной нити – той, что соединяет драконов, позволяет ощущать друг друга даже на расстоянии. Она еще не обрела истинную форму, не пробудила в себе драконью суть. Без этого ни один зов, ни одна мысль не могла пробиться к ее сознанию.
А значит, для него сейчас она – просто тень в безмолвии. Камень. Пустота.
Он пролетал над ущельем, где она пряталась, и не знал, что дочь лежит внизу, прямо под ним, укутанная тьмой.
Он звал, но звук рассыпался о скалы, не находя отклика. Еще несколько раз рев прокатился где-то вдалеке – и стих.
Он улетел.
Морая лежала неподвижно, пока тишина не стала полной. Только тогда позволила себе тихую, упрямую улыбку:
Оказывается, в отсутствии истинной формы тоже есть плюсы. Без крыльев – нет ни ментальной связи, ни магического следа в небе.
Она дождалась заката.
Когда солнце скрылось за горами, она выбралась наружу. Мир снова был холодным и темным, и в то же время понятным и родным.
Морая подняла взгляд к небу, где над вершинами загорались звезды. Она глубоко вздохнула и двинулась дальше с тем упрямым ритмом, что не позволял останавливаться.
Дни и ночи смешались. Иногда она шла по ущельям, где вечно лежала тень; иногда по высокогорным плато, где ветер рвал дыхание. Пила воду из каменных чаш, ела коренья и дичь, что попадалась на пути. Засыпала, не замечая, как ледяной дождь стекал по коже.
Со временем она перестала считать дни. Путь растянулся в неясную череду рассветов и закатов. Может, прошли недели, а может, месяцы – время растворилось в камне и тьме.
От прежнего запала не осталось ничего. Та дерзкая решимость, с которой она рванулась в путь, истончилась, словно выгорела изнутри. Горы вытянули из нее все: жар, гнев, даже страх. Осталось лишь одно: движение – шаг за шагом.
Она шла медленно, будто боялась нарушить хрупкое равновесие между усталостью и волей. Иногда казалось, что ноги сами выбирают путь, а сознание просто следует за ними, вяло, на расстоянии.
Она вышла из гор на рассвете.
Волосы спутались, темные пряди липли к лицу, но глаза… глаза горели. Горели тьмой – глубокой, живой, почти осязаемой.
На руках – полосы засохшей крови, смешанной с грязью, от которой она уже не пыталась избавиться. Плечи осунулись, ребра проступили под кожей, мышцы болели при каждом движении. Раны, полученные в пути, затянулись, но боль не уходила.
Когда-то прочная ткань боевого наряда потускнела, протерлась и местами разошлась, оставив рваные края. Каблуки на сапогах сбились, кожа потрескалась, и каждый камень под подошвами отзывался болью в ступнях.
Она даже не сразу поняла, что спустилась – просто в какой-то момент ощутила под ногами мягкую землю вместо холодного камня.
Солнце медленно поднималось из-за хребта. Лучи пробивались сквозь туман, и когда один из них коснулся ее лица, она остановилась. Прикрыла глаза.
После месяцев среди холода и тьмы этот мягкий, теплый свет заставил что-то дрогнуть внутри. Она покинула мир драконов. И теперь принадлежала только себе.
Она выжила.