— Назревает революция, поэтому мой вопрос: ты умеешь убивать?
Эль Капитан говорит это без всякого выражения, будто читает из брошюры. Сердце Прессии уходит в пятки.
Правда в том, что когда Прессия голодна, ей хочется убивать. Это уродливое желание вспыхивает в ней.
— Я могу научиться.
Хорошо хоть, что оба запястья ей связали за спиной, и Эль Капитан не видит головы куклы.
— Когда-нибудь мы их всех уничтожим. — Его голос становится мягче. — Это все, чего я действительно хочу. Я хотел бы убить одного Чистого прежде, чем умру. Только одного.
Он вздыхает и возит костяшками пальцев по столу.
— А твой дед?
— Я уже ничем не смогу ему помочь, — отвечает Прессия. И ее поражает, что это правда и что она чувствует странное облегчение, но сразу же ощущает себя виноватой. У него осталась миска мяса, странный красный апельсин, подаренный женщиной, которую он зашил, и последняя горстка самодельных существ для обмена на еду.
— Я понимаю семейные обязательства, — говорит Эль Капитан. — Хельмут, — он указывает на человека за спиной, — мой брат. Я бы убил его, но он — моя семья.
— Я бы убил его, но он — моя семья, — повторяет Хельмут, сложив руки под шеей, как насекомое. Эль Капитан протягивает куриную ножку, дает ее погрызть Хельмуту, но не слишком много, совсем чуть-чуть, потом отбирает.
— Но все же, — говорит он, — ты такая маленькая, как будто никогда не ела. Я бы сказал, с тебя убытков больше, чем пользы.
Желудок Прессии завязывается в узел. Она вспоминает калеку без ноги. Может быть, между ними и нет большой разницы.
Эль Капитан наклоняется вперед, его локти скользят по столу.
— Это моя работа — делать такого рода вызовы. Ты думаешь, мне самому это нравится?
Кто знает, нравится ему это или нет. Он поворачивается и кричит на Хельмута:
— Прекрати, быстро!
Хельмут смотрит на него широко раскрытыми глазами.
— Он всегда возится — пальцы нервные. Скрипит чего-то, шуршит, скребется. Ты меня когда-нибудь с ума сведешь, Хельмут, со всем этим нервозным дерьмом. Слышишь?
— Слышишь? — повторяет Хельмут.
Эль Капитан вытаскивает файл из стопки.
— Однако происходит странное. В твоем файле говорится, что есть приказ сверху, чтобы тебя тренировали на офицера. Тут говорится, чтобы мы не смотрели на твое образование, и я должен начать тебя обучать.
— Правда? — спрашивает Прессия. Она сразу понимает, что это плохой знак. Неужели они узнали про ее связь с Чистым? Иначе зачем так выделять? Обучение на офицера?
— Большинство людей обрадовались бы больше, — усмехается Эль Капитан. Он вытирает жирные губы, затем открывает коробку с сигарами на столе. — Я бы даже сказал, что тебе чертовски повезло.
Он закуривает сигару и выпускает облачко дыма вокруг своей головы.
— Повезло тебе! — повторяет он. Лицо его брата скрыто за спиной Эль Капитана, но Прессия слышит его голос, шепчущий: — Повезло тебе! Повезло!
ПАРТРИДЖ
ТАЙНАЯ ИСТОРИЯ
Они возвращаются в мясную лавку. Пахнет копченым мясом. Пока Партридж переодевается в одежду Брэдвела, тот повторно жарит объедки гибрида, теперь расположившегося на печи. Он уговаривает Партриджа поесть.
— Нам нужно заправиться.
Но у Партриджа совсем нет аппетита. Он ощущает себя чужим в одежде Брэдвела. Рубашка ему слишком велика, брюки — слишком коротки. Сапоги настолько большие, что нога скользит внутри. Он уже сто раз говорил Брэдвелу, что у него нет чипа, но Брэдвел уверен, что где-то есть подвох и приказал ему сжечь всю его одежду и вещи его матери. Партридж не уверен, что сможет это сделать. В одежде Брэдвела он чувствует себя не в своей тарелке.
На полу Брэдвел разложил все документы, которые, как он думает, помогут ему лучше понять общую картину — распечатанные электронные и рукописные письма своих родителей, несколько документов на японском, рукописные заметки и теперь, в дополнение картины, вещи матери Партриджа. Все это выглядит как куски разных головоломок. Как их соединить, чтобы они стали единым целым? Это кажется невозможным. Но Брэдвел взвинчен до предела. Он откладывает еду и шагает вокруг этих доказательств. Крылья взволнованно шелестят за его спиной.
Партридж сосредотачивает свое внимание на газетных вырезках, посвященных его отцу — несколько его фотографий с микрофоном, иногда склонившегося над чем-то, с прижатой к галстуку рукой, — ложное смирение, которое Партридж так презирает.