Ингершип вылезает, Прессия следует за ним. Когда его жена восклицает: «Замечательно! Я так рада, что вы сделали это!», ее оболочка не шевелится. Она идеально соответствует мышцам лица — сморщивается вокруг губ, остается плоской на носу. На женщине надет парик пышных светлых волос, который скрывает уши и держится на защипке сзади на шее. Она не решается спуститься и стоит, держась за перила.
Прессия поднимается вслед за Ингершипом по лестнице и останавливается на крыльце. Ингершип целует жену в щеку. Но это же не ее щека! Это кожаная оболочка.
— Это моя прекрасная жена!
Жену Ингершипа немного потрясает вид Прессии, будто она не привыкла видеть живых. Одна из ее лодыжек выгинается в заостренных туфлях.
Прессия прячет кулак с головой куклы за спину.
— Приятно познакомиться, — произносит девушка тихо.
— И мне, — отвечает жена Ингершипа.
— Устрицы? — спрашивает Ингершип жену.
— Уже готовы и охлаждены! — улыбается она. Оболочка на ее лице остается гладкой и неподвижной.
ПРЕССИЯ
УСТРИЦЫ
Как только они входят в дом, жена Ингершипа закрывает дверь, затем нажимает кнопку на стене, после чего по контуру двери появляются резиновые уплотнения. Чтобы не пропускать пепел? Если так, то это работает. Стены в доме глянцевые, кремового цвета; деревянный пол сверкает. На стене висит картина — этот самый домик, только весь в сугробах, белый и сияющий, будто пепла и не существовало.
— Добро пожаловать в нашу скромную обитель, — говорит Ингершип, а затем проводит пальцем по полоске белого дерева, идущей вдоль стен. Он поднимает палец, который слегка испачкан в пепле. Ингершип даже не делает усилие, чтобы разблокировать челюсть с шарниром, а цедит сквозь зубы: — Мерзость?
Его жена выглядит потрясенной. Ее голова незначительно покачивается.
— Мерзость! — щебечет она.
Прессия никогда в жизни не видела столько изысков — ярко-синий ковер, причудливый узор резных перил и золотой потолок. Они проходят в столовую с длинным столом, накрытым красной тканью. Стол уже сервирован, серебро сверкает, на стенах — узор из огромных цветов. На потолке висит гигантская лампа, сделанная из сверкающего стекла, и не из осколков, а из специально вырезанных фигурок. Прессия не может вспомнить, как называются такие лампы. Она слышала, как дед произносил это слово, когда она играла с Фридлом, а старик решил поставить свечу в клетку к цикаде. Эта лампа отлично освещает комнату сверху.
Прессия снова вспоминает о Брэдвеле. Что бы он сказал, увидев всю эту роскошь? Он назвал бы это заболеванием. «Знайте, что Бог любит вас, если вы богаты!» Она будто наяву слышит, как он высмеивает это место. Прессия знает, что ей тоже должно быть противно. Нужно совсем не иметь совести, чтобы жить здесь, зная, как живут все остальные. Но это дом — и красивый дом. В таком доме хочется жить. Прессии нравится здесь все: блестящие округлые деревянные спинки стульев, шторы из бархата, резные ручки столовых приборов. Где-нибудь наверху наверняка есть ванная и высокая мягкая кровать. Она чувствует себя здесь в безопасности. Разве неправильно — желать такую жизнь? Прессия представляет выражение лица Брэдвела, как он говорит, что да, это неправильно. И напоминает себе в очередной раз, что больше не имеет значения, что думает о ней Брэдвел. Они, наверное, и не увидятся уже никогда. От этой мысли опять становится больно в груди. Прессия не хочет, чтобы так было. Хочет, чтоб ей было все равно.
На столе лежит большой конверт с ее именем, написанным большими черными буквами. Он выглядит зловеще, но Прессия никак не может объяснить почему. Чтобы не волноваться, она переключает внимание на тарелку с кукурузой, политой маслом, то, что должно быть устрицами в раковинах — коричневатые шарики в блестящей воде на вершине прочных белых раковин, — и яйца. Целые белые яйца, в скорлупе, разрезанные пополам, с твердыми, но все еще влажными желтками. Это и есть те древности, с которыми возится Ингершип — все еще далекие от совершенства? Прессии они кажутся верхом совершенства.