Однажды, в прохладный будний вечер, когда ночные звёзды загорелись особенно рано, Леван неожиданно встретил Эльфийку. Парень уверенно знал, что они водятся неподалёку от их поселения в лесной стороне – окутанной колдовским мраком, но никогда в жизни не рассчитывал на подобную встречу, живя размеренно и скромно в родительском доме, в коем был единственным дитя.
Она, почти нагая, в полупрозрачном одеянии, стояла у ручья, сплетая аккуратно венок из пёстрых луговых цветов. Кристально чистая кожа её, сравнимая лишь с родниковой водой, сияла мягким светом, словно сама эта ночь дарила ей своё таинство. Бледно-золотые локоны, словно впитавшие свет предрассветного неба, спускались волнами на тонкие девичьи плечи, словно платиновая вуаль, тихо струящаяся по плечам, прикрывая грудь. То была эльфийская дочь — дитя древней магии, вечная странница веков, которых обычный человек понять не мог.
— Мы разных кровей, мой Леван, как же ты не понимаешь… — грустно шептала Элейна в те редкие моменты, когда они встречались в укрытии тёмных ночей, прячась от зорких глаз и острого слуха его деревни. — Я соткана из света и песен, ты — из земли и плоти. Я принадлежу вечности, а ты — времени.
Он осторожно касался её ладоней, заботливо опасаясь того, как бы такой хрупкой с виду девице не навредить и чувствуя, как его собственная кровь становилась теплее.
— Если любовь измеряется веками, я проживу их с тобой в каждом ударе своего человеческого сердца, — отвечал он. — Не время диктует, кто мы, а чувство, которое побеждает всё и всегда.
Но Элейна смотрела на него с той неозоримой печалью, какую носят только те, кто знает цену разлуке.
Пока в их груди яро пылала запретная любовь, в лесу и деревне назревали другие решения.
— А если ты понесёшь от человечьего отродья? Полукровки слабы и ни на что не годны в нашем магическом мире, такой участи ты хочешь для собственного дитя или хочешь оставить его отцу на людские растерзания? Отвечай! – Распылялся в гневе отец и покровитель эльфов, который четко понимал, полу-эльфа в человеческом народе не примут и истребят мгновенно. Люди слишком жестоки по отношению к магии и используют её лишь для удобства или в угоду себе.
Когда Леван, после очередной романтической встречи вернулся в свою простенькую и примитивную деревню, его встретил голос многочисленной родни и судьбы: старики прознавшие о тайной связи влюблённых и сообщившие родственникам виновника – собрались в круг, а родители, добрые и мудрые, но чуждые тайнам сердца и отреченные от волшебства, выступившие вперёд, как судьи, предложили ему выбор — покорную Назели, дочь рыбака, такую тихую, как пристань среди бурь. Милой, как утренний сад, смиренной, как тёплый дождь над виноградниками. Назели любила Левана с детства, всегда тянулась к нему и лелеяла теплые чувства. Она смотрела на него так, как смотрят на солнце: с надеждой, но издалека. А что наш герой? Он был подобен дереву, корни которого проросли в одном мире, а ветви тянулись к иному.
Тогда Леван, строго и молча обернулся в сторону эльфийского – мрачного, но волшебного леса.
“Душа, что однажды коснулась вечности, не может жить в тесных границах обыденного,” – пришло ему на ум.
Он знал: остаться и принять предложение о женитьбе — значит предать себя. Значит лишиться Элейны по настоящему.
— Не рви свою судьбу, Леван, — говорил ему отец. — Сердце человека должно подобно реке: оно течёт туда, где его ждут и где в нём нуждаются.
Но в сердце Левана уже родился шторм.
Последний раз грузин встретил Элейну у того самого целебного ручья около эльфийского темнолесья, где их судьбы впервые сплелись.
— Я не могу украсть у мира свою сущность, как и ты не можешь забыть свою кровь, — шептала ласково она, нежная и хрупкая, словно утренняя роса. — И потому нам необходимо проститься и распрощаться.
Он не ответил, продолжая аккуратно придерживать и поглаживать прядь светлых, с розово-медовым отливом, волос. В его глазах стояло затяжное и отчаянное молчание, глубже всяких слов.