Потихонечку, полегонечку дело сдвинулось с места. Наняли бригаду шабашников, в основном из армян, а местные были в подручных. Приехал епископ, благословил строительство нового храма на старом фундаменте. Пепеня, как понял, что начинается стройка, снял скуфейку и закричал, что было мочи.
- Уя-а-а-а! Уя-а-а-а! Пепеня Бози дом троить бу гагагать! Уя-а-а-а!
Дождался! Храм будет помогать строить! Настоящий храм! Вот такое случилось событие в селе Яркино.
А что случилось с секретарём райкома? Почему он стал помогать восстановлению церкви? Никто не знает. Только за это самоуправство он получил, что называется, "по шапке". Забегая вперёд, скажу, что в ещё недостроенном, но уже действующем храме, он тайно крестился сам и крестил свою маленькую внучку. Вот какие чудные фортеля выделывает жизнь!
Люди везли из разных концов села кирпичи от старого храма. Те самые кирпичи, что привозил на хранение в своей "Рыньке" Пепеня. Они пошли на кладку алтаря. И хватило их ведь тютелька в тютельку! Народ, на удивление, дружно приходил на помощь строителям. На субботники так не приходили. Мужички, правда, между делом, понятно, "усугубляли" малость. Но пьяных не было.
Вечером на лавочке под тополем было продолжение. Собирались семьями. Расстелят фуфайки, понемногу выпьют и сидят до темна, предаваясь хорошим воспоминаниям о недалёком прошлом. Было какое-то приподнятое, праздничное настроение. Непонятное, но приятное состояние души, которое делало всех ближе и роднее.
Пепеня, естественно, принимал самое активное, деятельное участие в строительстве. Он всегда был под рукой. Летал, как пчелка от строителя к строителю. Одному надобно раствора, другому подать кирпичи, третьему водички попить и т.д. Погода всю весну, лето, осень на удивление была в меру дождливая, в меру жаркая. Работа шла спорно, ладно. Под крышу подвели уже в начале сентября. К середине ноября сделали крышу и купол.
Кресты ковали в своей кузне. Ковалями были кузнец Филиппыч, Курин, Петруха и в помощниках хаживал, естественно, Пепеня. В основном он качал меха, раздувая угли и помогал молотобойцу. Синхронно вместе с ударом молота кричал во всё горло:
-Дынь, дынь, дынь, дынь!
Помогал по мере сил. Да и веселил своей суетливостью и тарабарщиной мужиков. Иногда, когда его просили, бегал в сельмаг к дяде Моте за папиросами и вином.
Кресты получились такими же, как были на фотографии старого храма. Огромные, под четыре метра высотой.
Из соседней области с номерного завода привезли какой-то чудо-лак и бронзовую краску. Загрунтовали поверхность. Краску смешали с лаком, и Пепеня, высунув изо рта язык, старательно орудуя кистью, красил кресты. На следующий день, секретарь райкома самолично пригнал высоченный подъёмный кран. Через пару часов кресты водрузили на место.
Делегация священников во главе с епископом привезла всё, что полагается для службы. Они всем гуртом вошли в алтарь и долго читали молитвы и пели. Чего они еще там делали, никто не видел. Но, наверное, что надо, то и делали. Потом обошли весь храм изнутри и с наружи, дымя кадилами и брызгая святой водой стены и углы храма.
Пепеня стоял за алтарём со своей, расписанной крестами, "Рынькой налидкой как у попы Ко". Стоял, чумазый, как помазок. В краске, цементе, но при параде. По такому важному случаю крест был поверх одежды, скуфейка сбилась на бок, как папаха у атамана. Из-под неё торчал залихватский чуб. Он, подражая пению, тоже что-то громко мычал, чем вызвал улыбку умиления у епископа. Тот опустил кропило в кропильницу и буквально с ног до головы окатил святой водой "помошника милостью Божьей". Пепеня опешил, задохнулся от неожиданности, чуб его повис мокрым, собачьим хвостиком! Детская, лучезарная улыбка просветлила лицо. Как будто солнечные лучики засветились внутри него. И счастливее Пепени не было никого за тысячу вёрст вокруг!
Настоятелем храма стал отец Николай. Внутренняя отделка церкви закончилась только через несколько лет.
Когда сняли колокола со старой церкви, то раздали их в разные отделения совхоза. Они висели на перекладинах, как висельники и отбивали время, будто рынды на корабле. Курин все колокола, вернее всё, что от них осталось, собрал воедино и укрепил на колокольне. Теперь они вместе с Петрухой, поочерёдно, а иногда и вместе, трезвонили по праздникам. Пепеня, как был помошником "милостью Божьей", так им и остался. В зиму был истопником, снег убирал. А по теплу вместе с бабкой Щукиной убирался в храме и вокруг него. Отец Николай даже платил ему скромную, но всё же зарплату.
А курить Пепеня бросил. И всем курякам говорил, грозя окамёлком пальца или кулаком, размером с мяч:
- Три, Бозя попа бум - бум! Низя кури, вонюч с рота синна бяка! - Смотри, Бог накажет! Нельзя курить, изо рта воняет очень плохо!
Храм блистал новыми крестами и куполами так, что его было видно за многие километры от Яркино. Колокольный звон был слышен даже в кабинете первого секретаря райкома.
Как-то раз за церковью проходил пьяненький Юран и увидел Пепеню. Тот сидел на своей "Рыньке", низко опустив голову. Лопатки его, как воробьиные крылышки, торчали под рубахой и мелко вздрагивали. В руках он теребил свою скуфейку. Юран подошёл к Пепене, хлопнул его по плечу и весело спросил:
- Здорово, Пепенько, как здоровенько?
Пепеня поднял заплаканные глаза на Юрана. Они были умными. Не было в них привычной Пепениной глупинки. Вернее сказать, это был взгляд не деревенского дурачка. Только невыносимая печаль и жгучая обида сочилась из глаз вместе со слезами. Таким Пепеню ни Юран, ни кто другой ещё не видели.
- Ты чо это, а? Кто обидел?
- Не - е, - ответил тот, высунул язык и ткнул в него обрубком пальца, потом тем же обрубком покрутил себе у виска. Мол, дурак и разговаривать не умею. Юран не нашелся, чего ему ответить. Нечего было отвечать. Присел на корточки рядом с Пепеней. Долго молча смотрели на уходящее за горизонт солнышко. Потом Юран тихо, буквально, про себя сказал:
- Это ещё не известно, кто глупее, Пепеня... Ты или ... мы.