— Все готовы? — спросила женщина, выходя во двор с тяжёлой корзиной, прикрытой тряпицей.
— Да. Да, я готов, — несколько напряжённо откликнулся Питер.
Не каждый день ему приходится ходить и просить помощи против гоблинов от потомка какого-то странного Дома. Странным было именно название рода. Как много что ещё.
Всё-таки закопали. Эльза поделилась:
— Всё-таки закопали.
Вот интересно — Эльза совершила убийство. Не человека — гоблина, но и гоблины — люди. То есть не люди, конечно, но и не звери. Хотя с точки зрения науки и люди — звери. Скажем проще. Не собаку. Убивать собак — нормально, в Южной Корее собак едят, а в Северной съели бы, завидев хоть одну. Потому что в Северной Корее собаки кончились. Дефицит. Социализм же, а социализм не способен толково организовать хозяйство страны: ни собак, ни слонов при социализме не бывает! Видели советских слонов? Что и требовалось доказать. А касательно советских собак, так в Советском Союзе собак не выращивают, они сами плодятся. По законам природы, по конкуренции.
Ну вот. Убила, поела, закопала. Угрызения совести? Никаких. Ой, при такой-то динамике совесть может и отвалиться! Атрофируется, отсохнет — и отвалится.
— Идём, — сказала Эльза.
— Смотрите… не оскорбите её случайно. Сразу говорю, Лолита ещё маленькая, а потому может быть капризной, — ответила им тётя, взвешивая корзинку в руке поухватистей перед тем, как пойти в сторону холмов.
— Хорошо, учтём, — сказал Питер. Других вариантов не было.
— Может, помочь корзинку донести? — спросила Эльза.
— Я «за» то, чтобы наказание отрабатывали физическим трудом, но ты ранена, — огрызнулась — именно так это воспринималось — Оливия. — Нам всего-то пройти до вершины холма, к храмам-близнецам.
— Тогда давай, я помогу, — спохватился Питер.
Не уязвить Лолу — это да. Обычно люди приобретают общественный вес со временем — с возрастом. Становятся старше и обрастают привилегиями, должностями, авторитетом. Тётя Оливия имеет право на помощь с корзинкой, а консерватор дядя Черчилль, например, когда-то заслужил право зваться империалистической свиньёй — да ею и остался. До самой смерти. Лола не такая. Лола начала с конца, Лола разгрызала пирог не с корочки — с начинки. Хотя, казалось бы, зачем начинку разгрызать, казалось: живи и позволяй жить другим. Ан нет. Король Генрих Восьмой казнил свою вторую жену — Анну Болейн, — когда ему было сорок четыре года. Но королям можно. А Лоле можно уже сейчас, хотя она не король. Но здесь нюанс: Генрих Восьмой был король Британских островов. А Лола? Лола — король местных селян. Местным селянам и Лола — король. Генрих Восьмой для них — это суперкороль, эдакий сверхдиктатор. Совсем как для русских Сталин. Ларчик открывается просто, очень несложные они — корни сталинского величия. Сельский менталитет — вот разгадка. Это здесь Лола первая девочка на деревне, в России она бы превратилась в первого секретаря.
Ну, одну опасную женщину ребята уже морально уели — вон как огрызается. Дело за малым — за второй женщиной. Или не говорят — за женщиной, говорят — за девочкой? Чьи чувства задеть проще: женщины или девочки?
— Ручка только одна, — заметила тётушка. — Поэтому… — она аккуратно приподняла корзинку. — Смотри не урони.
Ох и вкусно же оттуда пахло!
— Постараюсь, — ответил студент, принимая тару с заманчиво пахнущим грузом.
«Жаль, что не скоро самим доведётся пирожков попробовать», — мелькнула неуместно-обывательская мысль. Вот уж чудо: в шкафчике прячется спасённая им фейка, пару часов назад он пережил нападение гоблина, недавно рассказали об очень странных семьях-основательницах города, а он о каких-то пирожках заволновался! Впрочем, работа желудка необходима для жизни, что поделать…
А Эльза, пока шли, думала. С одной стороны, думалось пораспускать руки и залезть в корзинку. С другой — как-то несолидно. Да и есть не хотелось. Два-один в пользу воздержания, лихие гусары опять в пролёте, и опять рулит умеренность. Всё как всегда, посредственность торжествует. Жаль!
Глава 18. Святая Лола
Лолита Спринг: Маленькая милая девочка. Стереотипно милая, стереотипно — девочка. Даже разбитые коленки не создают ей образ хулиганки, хотя и указывают на непоседливость. А вот ранки на руках говорят скорей о трудолюбивости. Ко всему прочему, обладательница очень длинных волос, почти по самую талию. Для своего возраста весьма рассудительная особа, которая иногда кажется старше, чем есть. Философские рассуждения часто смешиваются с детскими наивностью и мечтательностью, а потому моменты перехода попросту незаметны. Святая Лола, живущая на Храмовом Холме. Одна из местных непосед.
Шли они в молчании. Молча, в горку. Местами подъём был достаточно крутой, чтобы гружённый пирожками Питер и раненая Эльза подустали к тому моменту, как увидели… сидящую на заборчике у самой церквушки девочку. Кстати, о церквушке… забавно, что было два здания. Простенькая церквушка. Типично-протестанская, без украшений. И рядом с ней тех же размеров здание, всё украшенное древней резьбой и узорами. Расстояние между ними было не очень большое, но на велосипеде проехать можно было.
Где проедет велосипед — проскачет лошадь, пролетит птица. Что быстрее лошади, стремительнее птицы? Мысль. Так вот, недолог путь из англиканства в язычество и обратно. А это плохо. Ведь фишка, самая суть христианства — в том, что христианин не многобожник. А когда христиане оказываются многобожниками — так же неинтересно. Выходит, христиане сами не соблюдают своих правил. Нечестно!
— Доброе утро! — поздоровался с девочкой Питер. Скорей всего, к ней надо было идти ему. Так он и поступил, но не спеша.
Ну вот, Эльза тоже увидела девочку. Но, в отличие от Питера, сразу приставать к девочке не стала, а решила повременить. Потому что осторожная.
— Лола… — Оливия несколько замялась, но затем быстрым шагом нагнала Питера. — Мы… это… пирожки принесли.
— Просить будете? — уверенно спросила Лола, бодро болтая ножками.
Впечатление такое, что Оливия — успешная женщина, состоявшаяся домохозяйка — перед Лолой (а это оказалась Лола) заискивает. Сельский менталитет, видимо. Эльза решила понаблюдать за сценой чуть подольше. Вот номер-то случится, если Питер шаркнет ножкой да выдаст: «Ваше… суперблагородие… не извольте казнить — извольте миловать…» Впрочем, Эльза верила в Питера. Уж он-то до такой фигни не опустится. Не может опуститься! В принципе! Он же не деревенская домохозяйка.
— Наверное… — произнёс Питер.
Он неуверенно замер — ему впервые оказываться в такой ситуации: спрашивать чего-то у последней из рода… да и вообще чего-то просить у ребёнка — и просить… именно так просить, с подношениями! Ладно, говорить-то надо?
— Кхм, извини, если не так говорю… впервые это… — подошёл поближе Карф. — На меня с сестрой напал… какой-то карлик. Вначале у леса поздним вечером, потом пробрался в дом перед утром. Хорошо, что пёс разбудил, а то… В общем, он напал на нас — молча. Почему — не знаю, не говорил. Я ничего в лесу не брал, не знаю точно, кто он такой, но тётя говорит, что это… из нечисти, гоблин… и он не один. Напавшего… нет теперь его, но что дальше… не знаем, что делать. Только у вас помощи просить.
Студент оглянулся на свою сестру и тётю — скажут что? Питер оглянулся — а на него Эльза смотрит, прямо в глаза. И транслирует мысленно: «Питер Карф, мне за тебя стыдно. И дедушке-лётчику, и дедушке-журналисту за тебя совестно, и даже милой шатеночке Элизабет, хоть я её и не знаю». Но Эльза и дедушку-лётчика не знала. Разве это обстоятельство мешает бросать красноречивые взгляды? Ничуть. В конце концов, должно же у человека присутствовать самоуважение?! Питер только что продемонстрировал: нет, не должно. Либо Питер не человек. Не человек — наверное, какая-нибудь домохозяйка. Домохозяин. Крепкий хозяин. Ага, кулак голову поднимает!