Ее ученики, а из них некоторые станут потом учеными, сохранят восторженную память об ее увлекательных уроках, об ее дружеском, милом обращении. Благодаря ей физические явления, описанные в учебниках отвлеченно, скучно, иллюстрируются живым, наглядным образом.
Шарики от велосипедных подшипников обмакивают в чернила, затем бросают на наклонную плоскость, и таким образом наглядно проверяется закон падения тел. Маятник записывает свои регулярные движения на закопченном листе бумаги. Термометр, сделанный и разделенный на градусы самими учениками, действует к великой гордости ребят в соответствии с термометрами установленного образца.
Мари внушает им свою любовь к науке и влечение к труду. Передает свои методы работы. Обладая виртуозной способностью считать в уме, она заставляет своих питомцев упражняться в умственных подсчетах: «Надо добиваться делать это, никогда не ошибаясь», «тайна успеха — не торопиться». Если кто-нибудь из ее учеников конструирует электрическую батарею и при этом мусорит на столе, Мари, вся вспыхнув от негодования, накидывается: «Не говори мне, что очищу все «потом»! Нельзя захламлять стол, когда делаешь установку или опыт».
Время от времени эта лауреатка Нобелевской премии давала своим честолюбивым ребятишкам урок простого здравого смысла.
— Как вы поступите, чтобы сохранить жидкость теплой в этом сосуде? — спрашивает Мари.
Сейчас же Франсис Перрен, Жан Ланжевен, Изабелла Шаван, Ирэн Кюри — ученые светила этого курса физики — предлагают изобретательные решения: окутать сосуд шерстью, изолировать его способами сложными… и неосуществимыми.
Мари улыбается и говорит:
— Что касается меня, то я прежде всего накрыла б его крышкой.
На этом заключении домашней хозяйки и закончился урок в тот четверг.
Дверь отворяется, служанка вносит огромный запас хлебных рожков, плиток шоколада, апельсинов — для коллективной закуски.
Подстерегая малейшие поступки Мари Кюри, газеты весело подсмеиваются над введением (очень скромным и под строгим наблюдением) сыновей и дочерей ученых в научные лаборатории:
«Это маленькое общество, едва умеющее читать и писать, — говорит один обозреватель, — имеет полное право пользоваться приборами, конструировать аппаратуру, производить опыты с химическими реакциями… Сорбонна и дом на улице Кювье пока не взорвались, но надежда на это еще не потеряна!»
Через два года наступил конец коллективному обучению. Родители слишком перегружены собственной работой, чтобы уделять время этой затее. Детям предстоит сдача экзамена на аттестат зрелости, и они должны пройти установленную программу обучения. Мари выбрала для старшей дочери частную школу — Коллеж Севинье, — где количество уроков значительно сокращено. В этом превосходном заведении Ирэн и закончит свое среднее образование, а позже будет учиться Ева.
Не без опасения я попыталась определить те принципы, которыми руководилась Мари в своих первоначальных отношениях с нами. Я боюсь, что они вызовут представление о ней как о человеке методичном, сухом, с предвзятой точкой зрения. На самом деле она была совсем другой. Женщина, желавшая сделать нас неуязвимыми, сама по своей нежности, утонченности была слишком предрасположена к страданию. Та, что отучала нас быть ласковыми, несомненно, хотела бы, не признаваясь себе в этом, чтобы мы еще больше целовали и нежили ее. Желая сделать нас нечувствительными, Мари вся сжималась от огорчения при малейшем признаке равнодушия к ней самой. Она никогда не испытывала нашу «нечувствительность», подвергая нас наказанию за наши выходки. Классические наказания в виде невинного шлепка, «постановки в угол», лишения сладкого не имели у нас места. Не бывало также ни домашних сцен, ни криков: наша мать не терпела повышенного тона ни в радости, ни в гневе. Как-то раз Ирэн надерзила, тогда Мари решила «дать ей урок» и не говорить с ней ни слова в течение двух дней. И для нее и для Ирэн все это время стало тяжким испытанием, но из них двух наказанной казалась Мари: расстроенная, она жалко бродила по мрачному дому и страдала больше, чем ее дочь.
Милая, очень милая мэ, почти неслышная, говорившая с нами чуть не робко, не стремившаяся внушать ни страха, ни обожания к себе. Милая мэ. которая в течение длинной череды годов нисколько не заботилась открыть нам, что она не обычная мать семьи, как прочие, и не обычный профессор, подавленный своей работой, а исключительное существо здесь, на земле.
Никогда Мари Кюри не старалась возбудить в нас гордость ее научными успехами, ее славой. Да разве это могло прийти ей в голову, если она при всей своей чудесной карьере являлась олицетворением сомнения в себе, самоотречения и самоунижения?