Они эхом разносились по конструкции Адипана.
«…Это назначение, для которого он избран самими богами. Мы должны пожелать нашему брату стремительных крыльев и послать ему всю нашу любовь, когда он приступит к этому новому призванию. Это то призвание, что взывает к его верховному свету, к великой нужде в его душе. Подозреваю, никто из вас не удивлён этим, ибо в брате Даледжеме всегда было нечто поистине особенное, и такое призвание теперь выглядит абсолютно естественным. Это напоминает нам (если кому-то и нужно было напоминание), какой честью было служить вместе с ним, иметь доступ к его свету и мудрости на протяжении всех этих лет…»
С каждым словом грудь Ревика сжималась всё теснее и теснее.
Такое чувство, будто его сокрушал камень, будто его сердце было придавлено костями и землёй, как в неком сжимающемся кулаке. Он снова просматривал лица в толпе, теперь уже открыто ища Даледжема и даже не пытаясь быть скрытным.
Он нигде не видел зеленоглазого видящего.
«…Конечно, брат Ревик также вернётся в свой анклав в горах, — добавил Балидор, и его слова в Барьерном пространстве всё ещё были отягощены эмоциями. — Знаю, вы присоединитесь ко мне в безмерной благодарности за то, чем наш юный брат рискнул для нас, и светом, и телом, присоединившись к нашей миссии и вытерпев столько всего лично, чтобы уберечь Мост и её семью в столь критическое время…»
Ревик продолжал искать Даледжема, игнорируя улыбки в свой адрес, импульсы тепла от видящих неподалеку, пока они признавали слова Балидора.
Ревик не чувствовал во всём этом Даледжема.
Он не видел его лица.
Поколебавшись всего на секунду, он открыл свой свет.
На сей раз он поискал его открыто, ища знакомый резонанс. Через несколько секунд он послал ему сигнал, а когда и это не сработало, он позвал его в том пространстве.
Наконец, в отчаянии, он полностью открыл свой свет, предложив его тому пространству, умоляя другого видящего ответить.
Но Даледжем не ответил.
Он не ответил, потому что его здесь здесь уже не было.
Когда Ревик послал более жёсткую вспышку, используя больше своего света, он увидел, как некоторые видящие вокруг него вздрогнули и удивлённо повернули головы, но ни один из них не был Даледжемом.
Его правда не было здесь.
Он правда уехал.
Боль ударила Ревика в сердце, когда он понял, когда реальность просочилась в его сознание.
Даледжем ушёл. Он уехал с Кали.
Он просто… ушёл.
Ревик закричал, не подумав, и снова к нему повернулись удивлённые взгляды. Их выражения исказились сочувствием, когда они увидели, кто это. Ревик смотрел на них в ответ, стараясь отгородиться, дыша слишком часто, и он уже не мог видеть, не мог слышать слова, произносимые сероглазым видящим даже внутри Барьера.
Он чувствовал на себе руки, голоса в его сознании и ушах.
Он чувствовал вокруг себя их беспокойство, но не хотел слушать.
Он ничего не хотел слышать.
Должно быть, в какой-то момент его кто-то вырубил.
Это должно быть так, поскольку весь мир сузился до одной точки.
…И потом Ревик оказался в другом месте.
Ветер нежно играл с его волосами, шептал на щеке.
Он стоял на краю мира, смотрел на ландшафт бескрайнего света.
Там жил золотистый океан.
Когда океан появился, песок разлился под его ногами, теперь оказавшимися босыми. По обе стороны от него поднимались высокие скалы, в прибое появился маленький остров, покрытый деревьями и птицами, настолько переполненный жизнью, что у него перехватило дыхание.
Красные и чёрные облака затмевали горизонт.
Они были до сих пор далёкими, лишь предупреждающими, он ещё не мог их ощутить или потрогать.
Что-то в самом пребывании здесь успокаивало его сердце и делало его таким полным, что он не мог дышать. Он стоял там, впитывая жизнь вокруг него, запахи в воздухе, купол синего неба над головой, идеальные кристально чистые волны.
Он мог просто быть здесь.
Пока что он мог просто быть здесь.
Тут ничего не было, пока что нет. Что бы ни надвигалось, ему не придётся столкнуться с этим в одиночку. Он откуда-то это знал. Он знал это всем своим светом, всем своим сердцем.
Пока что было тихо.
Это всё равно было здесь, как задержанное дыхание вопреки ветру с запахом цветов, и белой пене на аквамариновых волнах, и взмахам крыльев кричащих чаек. Те же накатывающие волны лизали берега из чистого белого песка, смачивая его босые ступни. Поразительно ясное бледно-голубое небо простиралось над головой, неподвижное как стекло, но наполненное светом, таким обилием света. Оно мерцало вокруг него крошечными фрагментами живого присутствия и значения, где птицы безмолвно хлопали крыльями между ударами его сердца, а рыбы лениво плавали в глубоких водах.