Худой пациент замолчал, а голоса вновь запели. Старбак наблюдал за игравшей на фисгармонии Джулией и внезапно почувствовал, что его снова влечёт прежняя вера.
Может, все дело было в ярком освещении в или в лицах раненых, которые выглядели так трогательно, умиротворенные тем, что до них донесли слово Божье, или, может, в всепоглощающей красоте Джулии, но Старбака вдруг настигло чувство вины, когда он слушал преподобного Джона Гордона, молившего Господа ниспослать щедрую Божью благодать этим израненным душам.
Манера речи миссионера оказалась мягкой и действенной, и явно более уместной, чем громкие напыщенные тирады отца Старбака, которые тот обычно применял.
Из Писания была выбрана двенадцатая глава книги Екклезиаста, и Сэмуорт читал ее высоким нервным голосом. Старбак следил за отрывком по библии своего брата, которую Адам прислал ему вместе с приглашением на чай.
Слова Писания глубоко запали в душу Старбака.
— И о своем создателе помни с юных дней, — такими словами начинался пассаж, и сбоку Джеймс приписал мелким шрифтом: «Не легче ли быть христианином в старости? Годы приносят мудрость? Молюсь о ниспослании благодати», но Старбак знал, что лишен благодати Божьей, что он грешник, что врата ада разверзлись так же широко, как открытые утробы доменных печей у реки в Ричмонде, и чувствовал ужасающий страх грешника, представшего пред Господом.
— Ибо уходит человек в свой вечный дом, — читал Сэмуорт, — и плакальщики на улице кру́жат. До поры, как порвется серебряный шнур, И расколется золотая чаша, И разобьется кувшин у ключа, И сломается ворот у колодца, — эти слова внушили ему предчувствие, что умрет он преждевременной смертью, сраженный выстрелом янки, выпотрошенный праведным снарядом мщения, грешник уйдет в свой вечный огненный дом.
Он не слышал большую часть проповеди и большинство торжественных речей, в которых раненые благодарили Господа за благословение. Старбака поглотил темный омут раскаяния.
Он решил после окончания службы переговорить с преподобным Джоном Гордоном. Он выложит все свои грехи пред Господом, и с помощью миссионера попытается вернуть душу на круги своя.
Но как он может когда-нибудь вернуть всё на круги своя? Он поссорился с Итаном Ридли из-за Салли и убил его по причине этой ссоры, только один этот поступок, без сомнения, навлек на его душу вечное проклятие.
Он говорил себе, что это было самообороной, но совесть знала, что это было убийством. Старбак смахнул слезы. Всё — суета, но что есть суета пред лицом вечного проклятья?
Было уже далеко за восемь, когда преподобный Джон Гордон благословил пациентов, а потом, переходя от койки к койке, молился и ободрял людей. Раненые выглядели совсем молодо, даже Старбаку они казались мальчишками.
Появился один из главных хирургов госпиталя, еще в окровавленном переднике, чтобы поблагодарить преподобного Джона Гордона. С хирургом был священник, преподобный доктор Петеркин, являвшийся почетным капелланом госпиталя и вдобавок одним из самых модных священников города. Он заметил Адама и подошел к нему поговорить, а Джулия, прервав музицирование, направилась к Старбаку.
— Как вы находите нашу скромную службу, мистер Старбак?
— Я тронут, мисс Гордон.
— Отец был хорош, правда? Его искренность располагает, — ее обеспокоило выражение лица Старбака, она ошибочно приняла его раскаяние грешника за чувство омерзения, вызванное ужасом палаты. — Это отвращает вас от солдатского ремесла? — спросила Джулия.
— Не знаю. Не думал об этом, — он смотрел на Салли, посвятившую себя заботам о взлохмаченном испуганном человеке, сжимавшем ее руки, словно лишь она могла поддержать в нем жизнь. — Военные не думают о том, что могут оказаться в подобном месте.
— Или еще где похуже, — сухо добавила Джулия. — Здесь есть палаты для умирающих, которым уже нельзя ничем помочь. Хотя мне хотелось бы помочь им.
Она произнесла это с тоской.
— Уверен, у вас это получится, — галантно ответил Старбак.
— Я говорю не просто о посещениях и пении гимнов, мистер Старбак, а о лечении. Но мама даже и слышать об этом не хочет. Она говорит, что я подцеплю лихорадку или что-нибудь похуже. Да и Адам не разрешит мне. Он хочет оградить меня от войны. Вы знаете, что он не одобряет войну?
— Знаю, — ответил Старбак и взглянул на Джулию. — А вы?
— В ней нет ничего, заслуживающего одобрения, — ответила Джулия. — Но всё же признаюсь, я слишком горда, чтобы желать победу северянам. Так что, может, я и сторонница войны. Разве не это чувство заставляет мужчин сражаться? Одна лишь гордость?