хотела слушать.
— Нет, ты просто черствый, бессердечный человек...
Вместо сердца у тебя электрический прибор!
Мне стало грустно. Мать уже давно обвиняет меня в
сухости и
черствости. Тетки при каждом удобном и не
удобном случае твердят, что у меня «нет сердца». И вот
теперь Пичужка, мой лучший друг, говорит об «элзктриче¬
ском приборе»... Неужели я уж так плох? В душе моей
подымался глубокий внутренний протест, но я не был
вполне, уверен в своей правоте. Я подумал немного и
сказал:
134
— Видишь ли, Пичужка, мне кажется, что я принадле
жу к той породе людей, у которых разум преобладает над
сердцем... Я — человек не сердечных, а головных стра
стей.
Эти случайно вырвавшиеся у четырнадцатилетнего маль
чика слова оказались пророческими. Правильность их
была подтверждена опытом всей моей последующей жиз
ни.
В памяти у меня встает и еще один случай. Сидя на
лавочке, неподалеку от нашей дачи, мы с Пичужкой «ре
цензировали» гётевекого «Фауста». Нам обоим очень
нравилось это великое произведение, хотя всей глубины
его мы тогда, конечно, не понимали. Это сказывалось,
между прочим, и в том, что особенное наше внимание при
влекали не Фауст и Мефистофель, а Гретхен. Мы горячо
обсуждали ее трогательно-нежный, наивный образ, причем
я с несколько показной развязностью заявил:
— Нет, Гретхен — героиня не моего романа!
Пичужка возражала и при этом пустилась в длинные
рассуждения о философии, морали и вечной женственности.
Она, между прочим, в этот период почему-то была убе
ждена, что «полная жизнь» женщины кончается в во
семнадцать лет! Поэтому не было, пожалуй, оснований
сожалеть о «преждевременной смерти» Гретхен. Пичужка
впала почти в пессимизм, говорила грустно-пониженным
тоном, так что и я невольно поддался ее настроению.
Потом она оторвалась взглядом от земли, на которую
упорно смотрела во время своих «размышлений вслух»,
как-то изящно, по-кошачьи, повернулась и подняла голову
кверху. Был яркий летний день. По глубокому синему небу
медленно ползли блестящие белые облака. Солнечные лучи
заливали деревушку, луга, невдалеке темневший лес. Пи
чужка вдруг вскочила с своего места и, совсем преобра
зившись, воскликнула:
— Как тебе нравится мое новое платье?
Она закружилась на месте так, что ее синяя сатиновая
юбочка стала широко раздуваться по ветру. Я похвалил
платье, которое действительно было прелестно, и видел,
что это доставляет Пичужке большое удовлетворение. По
том она тряхнула своими густыми черными волосами,
схватила меня под руку и потащила к. речке крича:
— Пойдем на берег. Там я видела вчера чудесные цве-
135
ты. Я буду венок плести, а ты будешь декламировать мне
стихи.
Я не сопротивлялся.
Да, в этой очаровательной смуглянке, несмотря на всю
ее серьезность и начитанность, было, несомненно, то «веч
но женственное», которому так поклонялись поэты...
Однако самое важное событие этого лета — событие,
сыгравшее громадную роль в моем духовном развитии
описываемого периода, — произошло перед самым концом
моего пребывания в Кирилловке. Как-то тетя Лиля, обычно
мало вмешивавшаяся в наши дела с Пичужкой, порекомен
довала нам прочитать роман немецкого писателя Шпильга¬
гена «Один в поле не воин». Она сама читала этот роман
в молодости, и он тогда ей очень понравился. В ближай
ший приезд из города дядя Миша привез нам произведение
Шпильгагена, толстый том страниц на шестьсот, и мы с
Пичужкой приступили к его чтению. Иногда читали вслух,
но большей частью читали в одиночку, по очереди, догоняя
и перегоняя друг друга. Начали мы без большого энтузи
азма, даже с известной прохладцей: несколько устрашали
размеры книги и длиннотно-мешковатая манера изложения.
Отталкивала также книжность и высокопарность, разго
воров главных героев. Но с каждой новой страницей наше
настроение все больше менялось. На половине романа
мы целиком были захвачены его событиями, а к концу
не могли думать ни о чем, кроме разыгрывавшейся на
его страницах драмы. Когда была дочитана последняя
строчка, мы долго сидели молча. Наконец Пичужка ска
зала:
— Это все надо обдумать... У меня голова кругом идет.
Роман Шпильгагена представлял собой широкое и пест
рое полотно. Действие его начиналось перед германской
революцией 1848 года в феодальных владениях барона
Тухгейма—-мягкотелого, либеральствующего помещика, в
глубине души, однако, переполненного традициями и пред
рассудками своего класса. В его доме вместе с сыном ба
рона, Генри, воспитываются Вальтер, сын лесничего Тух
гейма, и его двоюродный брат Лео, сын рано умершего
крестьянина, который надорвался на работе для Тухгейма.
Вальтер — мягкий, добродушный, романтический юноша —
прекрасно уживается в баронской обстановке, впослед¬
стии влюбляется и, в конце концов, женится на дочери
Тухгейма, Амелии. Лео представляет ему полную противо-
136
положность. Мрачный, замкнутый, озлобленный вечной
нуждой и побоями в доме отца, он ненавидит барона и
презирает Вальтера и его семью. Некоторое уважение он
чувствует только к сестре Вальтера, Сильвии, — гордой и
сильной девушке, по и с ней Лео большей частью лишь со
перничает и ссорится. Неудовлетворенный своим положени
ем и жизнью, Лео ищет выхода в религиозном энтузиазме,
но скоро разочаровывается в боге: этому сильно помогает
общение Лео с священником Урбансом, для которого ре
лигия — лишь «узда для народа» и хорошее средство для
собственного возвышения. Тогда Лео подпадает под влия
ние местного учителя естествознания Туски — революцио
нера-демократа, ставящего своей задачей ниспровержение
господства феодализма. Приходит революция 1843 года.
Крестьяне Тухгейма устраивают восстание. Туски стоит во
главе крестьян, Лео ему помогает. Восстание кончается
неудачей, и Туски, а вместе с ним и семнадцатилетний Лео
бегут за границу.
Проходит много лет. В Пруссии наступает эпоха гнило
го компромисса между феодализмом и подымающей голо
ву буржуазией. Феодалы во главе с королем правят стра
ной, а буржуазия, в лице «партии прогрессистов», играет в
оппозицию в стенах бессильного и безвольного прусского
ландтага. На горизонте начинает вырисовываться фигура
Бисмарка. Барон Тухгейм, в соответствии с веяниями ново
го времени, уже не живет больше в своем имении. Он пе
реселился в Берлин и породнился с еврейским банкиром
фон-Зонненштейном, который теперь строит фабрики и
заводы во владениях Тухгейма. Голодные крестьяне Тух
гейма превращаются в голодных рабочих, ибо Зонненштейн
знает, как выколачивается прибавочная стоимость. Вальтер
тоже живет в Берлине. Он стал либеральным педагогом,
писателем и за один из своих романов даже попал в
тюрьму. Неожиданно на сцене вновь появляется Лео, но
это уже совсем не тот человек, который когда-то бежал из
имения Тухгейма. Годы, проведенные за границей, не про
шли для него без следа. Теперь он — врач, образованный
политик, блестящий оратор, светский человек с прекрас
ными манерами и умением очаровывать людей. Примитив
ный революционный демократизм Туски его больше не
удовлетворяет. Он попрежнему глубоко предан делу наро
да, но он хочет итти к своей цели иным путем. Он беско